По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

с большим желтым ногтем на мизинце, виртуозно распределял ставки лопаточкой. Не решаясь сразу же схватиться с судьбой, мы долго наблюдали события и вдруг заметили, как какой-то молодой человек, с типичной для игрока внешностью, незаметно для окружающих подбрасывал свою рублевку на выигравшее табло. И «честный» крупье выдавал ему умноженную сумму.

Не подозревая сговора, я возмутился: я не мог себе представить, как можно в поисках счастья, когда все гонятся за ним на равных началах, быть жуликом. Возмущенный и благородный, я обратился к ведущему стол:

— Товарищ крупье! (ничего себе сочетание слов) — Вот этот гражданин,— указал я на жулика,— подбрасывает деньги после игры.

Все замерли. И вдруг жулик негодующе крикнул мне:

— Что, вы опять здесь? Я вас по булю знаю (а буль — это такая карточная игра, в которую порядочные люди не играют).

От стыда, что меня преднамеренно очернили перед всем обществом, я готов был провалиться сквозь землю. С тех пор Царев, встречая меня где-нибудь, даже на серьезных собраниях, обязательно напомнит: «Я вас по булю знаю».

Это была моя первая и последняя игра перед Монте-Карло. Я вспомнил об этом потому, что сейчас мне предстоит дебют в казино и ассигновано у меня на эту авантюру два франка. Ну что ж, пан или пропал.

Мы подъехали к казино в такие часы, когда уже было много играющих. Впрочем, играющих в прямом смысле этого слова было не так уж много. В битком набитой комнате больше всего было не участников, а наблюдателей, главным образом туристов. Как правило, турист не располагает миллионами и играет не в рулетку (что выглядело бы просто шикарно!), а бросает свой франк в отверстие машинки, которая, если захочет, осчастливит его выигрышем (не очень большим, но все же), но чаще всего она этого «не хочет» и берет франк за так, всухую, вроде автоматов газированной воды.

Мы разбрелись по большому залу, и я то тут, то там видел, как мои дорогие друзья и коллеги дергали судьбу за хвост, то бишь за ручку машинки, но она (судьба или машинка?) не обращала на это должного внимания. Я тоже попытался ее подоить, но, как говорится, от козла не надоишь молока, и на этом мой поединок с судьбой закончился.

Лучше (интереснее!) посмотреть этот игорный дом и его посетителей свободными от алчности актерскими глазами. А для актера это место — как остров сокровищ, своеобразных сокровищ человеческой выразительности. Какое здесь неисчерпаемое разнообразие типов, портретов, оттенков страстей, чувств, выражений лиц, взглядов, манер, рук, фигур, какой простор для психологических наблюдений над людьми, находящимися в состоянии аффекта и не думающими о том, как они выглядят со стороны. Жаль, что здесь нельзя фотографировать!

Среди игроков мне прежде всего бросился в глаза претолстый человек восточного типа. Он был в белой рубахе, перехваченной наборным кавказским поясом и застегнутой на такое огромное число мелких пуговиц, что кажется, едва успеешь их, встав ото сна, застегнуть, как надо снова расстегивать, отходя ко сну. В его толстых руках с пальцами, как сардельки, была пригоршня фишек — разменная монета Монте-Карло. Это богатство словно жило своей жизнью, оно то увеличивалось, когда он загребал новую партию со стола, то уползало, когда проигрывал. День был жаркий, да и игрок был в напряжении и ему приходилось то и дело смахивать со своей распаренной физиономии капли пота тыльной стороной руки. Если бы взять его в кадр крупным планом, то вы, не колеблясь, сказали бы, что он из старого Тифлиса. Но кто же он на самом деле и откуда? Оказалось, что это действительно грузин, эмигрант с княжеским титулом. Каждое лето он приезжает сюда, играет мелко, и поэтому всегда в прибылях. Это мне сказал наш гид, который, видя его здесь несколько лет подряд, наводил о нем справки.

Любопытные существа сидят у входа в зал, в конторке за толстым стеклом. Их называют здесь «дегустаторами». Они дежурят по двое, третий отдыхает. Как мне объяснили, эти люди обладают исключительной, доведенной до совершенства памятью и, несомненно, они физиономисты. Тщательно просматривая многолюдную толпу, они видят каждого и каждого запоминают.

Согласитесь, что и жулики стремятся к увеличению капитала, а здесь самое удобное место поиграть на чужие деньги. Поэтому нужны эти люди с цепкой, почти электронной памятью. Если вами заинтересовалась полиция, то в каком бы году вы здесь ни были — они вспомнят. Они так хорошо запоминают лица, что, даже не обращая на вас специального внимания, могут, лишь взглянув на вашу фотографию, сказать, бывали ли вы здесь и когда. Кроме того, на их обязанностях обнаружить тех, кого уже ищет мировая сыскная полиция. Вот какие есть на свете профессии и службы!

У входа в казино стоит обыкновенный швейцар. Его лицо, цветом сливающееся с ливрейным темно-малиновым костюмом, прямо скажем, не херувимское. Повстречав его на пустынной дороге, вы бы, наверно, почувствовали, как лихорадочно заколотилось ваше сердце. Ничего светлого на этом лице при всем желании не найти. И все-таки это — личность. Швейцар, во-первых, никогда не пропустит в казино никого из местных жителей — им играть запрещено.

А это значит, что он должен знать всех. А во-вторых, если вы проигрались, но на вашем теле сохранилась еще какая-нибудь фамильная ценность — вы можете получить у швейцара под нее сумму. Если же вы в выигрыше и вам хочется пошвырять лишними деньгами, «личность» в абсолютном соответствии с вашим вкусом — и как только она о нем догадается? — предоставит такую возможность. «Контингент» швейцара — посетители нижних залов. И они исправно помогают ему увеличивать его капиталы в любом из банков, которых здесь, кстати сказать, множество.

Смотрите-ка, какой интересный выезд! Две старухи — совершенно театральные персонажи в духе Бальзака — подъехали к казино в кабриолете (!). Сморщенные руки, подагрические кости, складки у глаз, тридцать два белых зуба отличного качества. И хотя старушенции легко несли груз своих лет, сомневаться было невозможно: они, так же как и их кабриолет, принадлежали XIX веку. Все трое составляли гармоничный ансамбль.

Но почему мне кажется, что я их где-то уже видел, этак старух. Или нет, выражение их лица мне знакомо. Что бы это могло быть? Ага, вспомнил. В Океанографическом музее Ниццы, в месте совершенно фантастическом, среди прочих чудищ я увидел нечто — не помню его названия,— оно сидело в углу, сжавшись, маленькое рыбочеловекообразное, с рыбьими глазами и улыбкой человека, злое и раздраженное, словно готовое в любую минуту броситься на вас. Его