По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

«Танец». Я почувствовал, как содрогнуло мое сердце, откликнувшись на эту динамичную линию, точно охватившую самый дух сложного танцевального движения. И тут я еще раз подумал, что все не так просто и надо осторожно относиться к тому, чего не понимаешь. Поиски новых выразительных форм — вещь очень сложная и пути этих поисков неисповедимы.

Если же говорить о трубах, то, видимо, люди не могут — и я не могу — примиряться с тем, что в область прекрасного вторгается ржавое железо. Прекрасное у нас ассоциируется обычно с другими материалами, хотя и говорят, что все в мире относительно.

Чтобы увидеть все сокровища Лувра, надо жить во Франции, и жить долго: ведь одна только галерея Аполлона тянется на 256 метров. В Лувр ежедневно приходят тысячи людей, которые смотрят на прославленные сокровища неискушенными глазами. И, наверно, было бы интересно прочитать где-нибудь рассказ об этих непосредственных впечатлениях, часто именно они дают возможность как бы преодолеть дистанцию совершенства, которое отпугивает или, по крайней мере, как-то отгораживает от прославленных шедевров.

Так хочется подойти к «Джоконде» не «испорченным» никакими сведениями. Но как забыть, что ее похищали, что ее поражали ножом, что она должна неотступно следить за тобой взглядом, как забыть обо всех ухищрениях изобретательного Леонардо, старавшегося так развлекать Монну Лизу, чтобы живая жизнь непрерывно скользила по ее лицу.

И вот я начинаю всматриваться в еле заметную улыбку, в этот преследующий взгляд. Странно, эта женщина мне не нравится. Не виноваты ли в этом Брокар и Рале, выпускавшие мыло с ее портретами, или конфетные фабриканты? Ее смятое на конфетных бумажках лицо то и дело видишь валяющимся в пепельнице или под ногами… Нет-нет, прочь все эти посторонние впечатления, надо постараться увидеть то, что увидел и изобразил сам художник. И все-таки какое неприятное лицо, не располагающее.

Что понравилось в ней Леонардо? Но, может быть, он искал совсем не красоты, обычной, банальной, для конфетной бумажки? Конечно. Я снова всматриваюсь в это лицо. Да, пожалуй, именно эта способность к быстрой и мимолетной смене впечатлений, способность чутко реагировать даже на движение ветра поразила его… Почти совсем не видно мазка… Как он сумел сделать это лицо навсегда живым, дышащим, словно светящимся изнутри? А глаза… От них почти невозможно оторваться…

Какой пристальный и требовательный взгляд! Пожалуй, действительно своей неотступностью он может довести до безумия… Как странно, лицо перестает быть неприятным, меня увлекает его живая жизнь. Мне начинает казаться, что в нем как бы соединено множество лиц с разными выражениями, и только абсолютное чувство гармонии художника сделало это соединение естественным.

Я отошел к другим картинам, побродил немного по соседним залам и снова вернулся к ней и опять стал рассматривать этот трепетный внутренний свет и эти завораживающие глаза. Я простоял около нее очень долго, уходил и вновь возвращался, и она стала для меня личным, сокровенным ощущением, и все эти рекламные популяризации и научные трактаты уже не имели ни ко мне, ни к ней никакого отношения.

Наконец я решился оторваться от Джоконды. Но в Лувре есть еще одна женщина, на свидание с которой не прийти невозможно. Это Венера Милосская. Описать ее женственную прелесть, совершенство ее линий, признаюсь, мне не под силу. Я скажу только о том, что меня поразило: лица людей, стоящих около. Как они светлеют под чистыми лучами Красоты.

Течет время, и понятие красоты меняется. Красавицы былых времен не волнуют наше сердце. Но в облике Beнеры Милосской схвачено что-то такое, что не оставляет равнодушным никого. Силой этой красоты был потрясен Успенский. Здесь родились строки Фета:

«Цветет божественное тело

Неувядающей красой…

…И всепобедной вея властью,

Ты смотришь в вечность пред собой».

Здесь плакал старый больной Гейне. А сегодня, в XX веке, я увидел, как стали радостней глаза индийца, потеплел холодноватый прозрачный взгляд шведа, аббат, казалось, уверовал в нее, как в свою богиню, а беспечное лицо молодой креолки стало сосредоточенней и строже. Мимо Венеры прошли поколения — и вечный, неугасимый свет искусства озарял лица тех, кто стоял здесь десятки лет назад.

Я ухожу из Лувра ненасыщенным. Я вернусь сюда непременно. Впрочем, с этим ощущением я ухожу из каждого музея Франции — из Версаля, из Шантильи, из Фонтенбло.

Помню, я потерялся, отстав от товарищей, когда мы направлялись в Музей импрессионизма. Спрашивал тогда дорогу у многих, пока передо мной не возникла старая парижанка. Я обратился к ней с вопросом, не знает ли она где?.. Оказалось, знает. В свою очередь она тоже спросила: «Иностранец?» — И без долгих предисловий — что значит француженка! — взяла меня под руку и привела прямо к порогу музея.

Этот музей совсем иной. В нем нет той обыкновенной тишины и затаенного благоговения, какое всегда ощущается в старинных залах. Люди восторгаются громко, даже несколько экспансивно — скорее, атмосфера метро или фойе кинотеатра. А здесь тоже шедевры. «Завтрак на траве», «Олимпия», «Флейтист» Эдуарда Мане. «В фойе балета», «Портрет молодой женщины» Эдгара Дега. И особенно его «Абсент». Щемящее чувство вызывают эти два ненужных друг другу человека, ставшие чужими, но думающие об одном и том же, о безысходности жизни.

Я всматриваюсь в лица на портретах и жанровых сценах. Можно ли опоэтизировать этих женщин так же, как Джоконду? Ренуару это удается, как мне кажется, хотя это совсем другие женщины, по-иному расположенные и чувствующие себя на земле, требующие к себе другого отношения. Но что-то в них есть по-своему притягательное. Когда пройдут века и эти женщины тоже станут легендами, как Монна Лиза, интересно, что будут думать о людях этого времени люди грядущих эпох. Мы сами еще слишком близко к ним стоим. Поймут ли потомки по этим лицам суть их души? Сумели ли художники уловить в этих лицах напряженность, сложность, тревожность и особую поэтичность своего времени и выразить ее так, что она станет понятна и взволнует жителей будущих эпох.

«Тот, кто верил в бога и кто не верил в бога — они все лежат здесь». Эту безнадежно-примиряющую строчку из Поля Элюара я прочитал на парижском кладбище Пер-Лашез.

Мы молча стояли у Стены коммунаров и глазами, а вернее сердцами, читали, надпись на мраморной доске: «Aux morts de la Commune» — «Погибшим за Коммуну 21-28 мая 1871 года». Я не первый раз стою у этой стены и не первый раз вижу, как каждый, независимо от мировоззрения, проникается уважением к героям, погибшим за свободу.

Это кладбище отличается от всех других особой монументальностью.