По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Придя к башне сразу после собора, я отчетливо почувствовал их разницу, но она не ошеломили меня — существование этих противоположностей показалось мне вполне естественным: силуэт Эйфелевой башни в панораме города столь же органичен, как и силуэт собора Парижской богоматери.

Подходя к башне, я старался решить для себя: красива ли она, произведение ли это искусства. Непосредственности суждения мешали, конечно, легенды и рассказы, возникшие вокруг нее. Одно совершенно ясно, что сегодня, в 1961 году, когда глаз уже привык к готовым и неготовым каркасным зданиям, мы воспринимаем Эйфелеву башню совершенно спокойно. Человеческому глазу, уху и прочим органам чувств необходима адаптация, необходимо время, чтобы привыкнуть,— тогда многое воспринимается легче и вернее.

Единственное, к чему я так и не могу привыкнуть, это к парению башни над Парижем. Видя ее совсем издалека, как-то не чувствуешь под ней города — она слишком высока и стоит словно на пустом месте, а Париж под ней — маленький, низенький, как трава.

Как всякого туриста, меня привлекают дворцы, площади, фонтаны… Но сейчас мне хочется сказать фразу, которая стала стандартным окончанием любого рассказа о путешествиях: самым интересным для меня были люди. И я уверен, что у каждого произносящего эти слова были одна-две встречи, которые и заставили эту фразу произнести.

...Заботливая «невидимка» посещает наш номер, когда мы в отлучке. И никогда, ни на лестнице, ни в коридорах мы не видели ее.

Как-то мы проснулись несколько раньше обычного. Вот тут-то «невидимка» и попалась. Я встретил ее в коридоре. В зеленом фартуке, с закатанными рукавами, она катила маленькое двухэтажное сооруженьице, на котором в разных гнездах и на крючках стояли, лежали, висели всякие метелочки, щеточки, губки, тряпочки, порошки, притирки и пасты — одним словом, все приспособления для придания чистоты и блеска номерам. Так вот она какая, эта «невидимка»! Я представлял ее себе очаровательной горничной, «femme de chambre», а это…

— Bon matin, — произнес он почти беззвучно, поклонился, как мне показалось, очень низко и почему-то застыл в этой позе. Я всмотрелся и понял, что не столько склонился, сколько не мог разогнуться. Это был гарсон почтенных лет, с изможденным лицом, скрюченный спондилезом. Но какие приветливые, веселые, чудные были у него глаза. Я внутренне почувствовал этого человека — он горемыка, у него нелегкая жизнь. И мне почему-то страшно захотелось душевно его обогреть. Я пригласил его в номер, чтобы познакомиться поближе. Он был необыкновенно симпатичен и сразу располагал к себе — этот человек, с такой необычной для мужчины профессией.

— Я обыкновенный француз, мсье, во время войны растерял семью, живу бобылем. По годам я могу получать пенсию, но боюсь, что она, дав мне право не работать, откроет дверь тоске, грусти и ненужным размышлениям.

Я — француз и привык служить людям. Но сейчас, как видите, это дается мне с большим трудом, иногда очень болят кости. Но я уже приноровил свою фигуру к этому делу. У меня добрый хозяин. Принято считать, что добрых хозяев не бывает, но наш — человечный, а я справляюсь со своей работой. Надеюсь, что у мсье и мадам нет ко мне претензий.— Его глаза светились не просто доброжелательностью — заботой. Претензий? Напротив! Нам захотелось ему помочь чем-нибудь.

Я сам давно страдаю радикулитом (пусть меня извинят за такую откровенность) и в дальние путешествия всегда беру множество всяких лекарств, которые могут умилостивить время от времени простреливающую боль. У нас с женой эта мысль возникла одновременно. Мы знали, что лекарства здесь дороги, и отдали ему всю нашу походную аптечку, оставив себе на всякий случай несколько таблеток. То, как он поблагодарил, поразило нас больше всего:

— Наверное, это и есть братство, месье. Я ведь тоже боролся с фашизмом.

Больше мы его не видели — «невидимка» только на минуту материализовался в очаровательного человека. Но сколько бы раз ни вспоминалась мне Франция, я всегда вижу его согбенную спину и добрейшие глаза.

Но в путешествиях встречи бывают самые контрастные.

«Великим людям — благодарная родина» — написано на фронтоне Пантеона, святом для Франции месте. В почтительной тишине множество замечательных скульптурных надгробий — Жан-Жаку Руссо, Вольтеру, Марату, Жоресу, Золя, Гюго... У надгробия Гюго, одного из самых любимых писателей, я простоял очень долго. Его надгробие просто, лаконично, но очень выразительно — словно от порыва ветра летят страницы каменной книги. И глядя на эти летящие страницы, невольно перебираешь в памяти события и героев романов Гюго.

Живая жизнь с ее суетными заботами проникает, и часто бесцеремонно, даже сюда, в этот священный уголок французской земли. Всегда найдется что-то, что и в минуту воспарения духа опустит вас на грешную землю.

...Высокий, красивый, немного полноватый и потому особенно представительный — нечто вроде располневшего Феба в галунах и в фуражечке — экскурсовод со знанием дела и хорошим языком рассказывает нам о Пантеоне. Но едва закончив тонкую, глубоко эрудированную речь ученого, он торопливо опередил нас и встал в дверях на выходе. Его поза была вверх элегантность. Руку, сложенную лодочкой, он поместил чуть выше пояса. Она ничего не просила, эта рука, она была так же элегантна и небрежна, как ее хозяин, но форма лодочки напоминала, что вы должны бросить в нее благодарственный «франчок», и вы бросали. При этом месье ронял величественное «мерси», но голову склонял не вперед, как принято при этом слове, а гордо откидывал назад, словно делал милостивое одолжение принимая мзду. Контраст был разителен и незабываем.

Эти неожиданные черточки человеческого поведения так лезут в глаза! Попробуйте их не заметить! Хорошо, пусть лезут. Я складываю их в свой «сундучок», и они там хранятся до поры до времени. Гордо откинутая голова нашего гида не пропала втуне. Она подсказала мне однажды психологическое решение куска роли, игранной мною несколько лет спустя. Я не мог решить, как должен вести себя в унизительном положении мой герой, имеющий о себе самое высокое мнение. И тут всплыл в памяти гид, гордо стоявший в дверях с «протянутой» рукой. И тогда мой герой начал вскидывать голову, чтобы подчеркнуть свое достоинство и не признать поражения.

Кто бы ни был человек, попавший за границу, какие бы ни были у него задачи при посещении чужой страны, как бы ни был он занят, он обязательно постарается посетить музеи — один-два, сколько успеет. Он не пойдет, может быть, в театр, в