По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Я часто задумывался — почему? По разным причинам.

Я сейчас не говорю о самой главной — о любви к живописи. А живопись — это картинки незнакомой жизни. Я думаю, что идут сюда также за прошлым, которого не хватает, чтобы почувствовать незнакомую страну более цельно.

Многие готовятся к этим встречам с прошлым серьезно и основательно, изучают специальную литературу, внимательно рассматривают репродукции, чтобы при свидании с картиной понять и увидеть в ней как можно больше. Наверно, этот рациональный способ знакомства с мировыми шедеврами имеет свой смысл. Особенно в наш реалистический век. Но, к сожалению, мы незаметно для себя теряем способность к непосредственному восприятию произведений изобразительного искусства. Мы видим картины в репродукциях, много читаем о них, но когда оказываемся у полотна, не получаем самого главного — эмоционального потрясения.

Я решил для себя подойти к этому делу с другой стороны. Конечно, по роду своей профессии, я не мог оказаться совершенно неподготовленным, но я старался, будь то в Лувре или Музее Родена, подходить к полотну или скульптуре чуть ли не с закрытыми глазами, все забыв, стерев в своей памяти всякие теории и споры о течениях и стилях, чтобы испытать непосредственное эмоциональное волнение при общении с шедеврами. Сведения можно забыть или помнить, а эмоциональное потрясение — это личный опыт. И как всякий личный опыт, он обогащает и cлужит службу в самых неожиданных ситуациях. К тому же и художники, когда создавали картины, рассчитывали прежде всего на эмоции зрителей, а не на их холодную эрудицию.

Поэтому, рассказывая о музеях, я буду говорить только о непосредственном впечатлении, которое на меня произвели произведения искусства.

В Музее Родена нас встретил маленький человек в форменной одежде с галунами. В руках он держал увесистую связку ключей. В этот день музей был выходной, его открыли специально для нас. Опровергая свою форменную одежду, так похожую на одежду швейцара, наш гид Прево де Бельво оказался высокообразованным человеком. Его должность — генеральный консьерж Музея Родена. Он учился в Риге и закончил обучение в 1947 году у профессора Роберта Гильберга, ученика Д. Н. Кардовского. Эту небольшую анкету он составил по моей просьбе на клочке бумаги. Он хорошо знал русский язык и ни чисто справочные сведения, ни своеобразные психологические определения произведений искусств его не затрудняли. И чем больше мы его слушали, тем нелепее казалась нам «швейцарская» форма с золотыми позументами, в которую он был обряжен, и эта связка гигантских ключей, которыми он сам должен был открывать двери одну за другой.

…Каждую скульптуру Родена уносишь в памяти навечно.

«Мать с умирающей дочерью» приковывает мое внимание. Как актер я знаю, что такое выразительность глаз и лица. И вот, всматриваясь в глаза этой группы, я ощущаю нежность, скорбь и безмерную надежду. Но ведь глаза-то незрячие, как всегда у скульптуры. Как же сумел все это выразить мастер? Я внимательно, просто дотошно рассматривал лица Родена, чтобы понять, движением, напряжением каких мускулов достиг он этой выразительности незрячих глаз.

Стараясь осмыслить это, я понял и другое, более важное: между мрамором и сердцем живого человека могут возникать тонкие связи эмоций. И не только от какой-нибудь одной, глазом уловленной детали — от всего облика скульптуры, от того, что воплотила в ее формы душа художника. Не случайно слепой испанский анатом, как рассказал нам господин Прево де Бельво, проводя своими чуткими зрячими пальцами по телу роденовских статуй, определил в скульпторе тончайшего и величайшего анатома, которого когда-либо создавала природа. Но мне жаль, что этот анатом не мог тем же способом ощутить то воздушное марево, которым Роден умел окутывать свои статуи,— ведь кажется, что тепло исходит от живого человеческого тела. Тогда бы он признал Родена и величайшим художником. Недаром же даже чувственные мотивы, воспроизведенные Роденом, всегда воспринимаются в целомудренной первозданности.

Трудно оторвать взгляд от портрета Бальзака — в нем как бы сконцентрировалась душевная энергия всех его героев.

«Рука бога». Есть у Родена такая великолепная вещь. Глядя на нее, я вспомнил мысль Станиславского о том, что в кончиках пальцев человека заключена громадная сила воздействия. Они словно излучают ту творческую энергию, которая зарождается внутри человеческого существа, проходит через все нервы, пронизывает человека до основания и как бы исходит из кончиков пальцев. Роден, конечно, не высекал руку бога с натуры. И все-таки он высекал ее с натуры. Мы смотрим на эту руку и верим, что она могла сотворить мир, энергичная, деятельная рука человека-созидателя.

Любопытная деталь экспозиции: скользя по объемным выразительным формам, взгляд вдруг неожиданно натыкается на картину Ван Гога «Папаша Тангю». Кому пришла в голову эта блестящая мысль: среди одноцветных скульптур поместить пиршество красок! Среди белых глаз изваяний Родена — эти изображенные живыми бликами многоцветья глаза папаши Тангю! Какой выразительный и обогащающий контраст!

«Граждан города Кале» я видел множество раз в репродукциях и боялся, что не возникнет эмоционального контакта между мной и этими людьми, но опасался напрасно. Меня поразил их героизм, когда миг смерти растянут на долгие часы, поразило их мужество обреченности.

По замыслу Родена они должны были стоять прямо на земле, чтобы современные люди чувствовали свою соизмеримость с героями, пожертвовавшими собой ради отчизны. Увидев их однажды, невозможно не только забыть, невозможно отделаться от какого-то особого влияния на тебя этих образов.

«Граждане города Кале» стоят в саду, на открытом воздухе. Мы приближались к ним среди каких-то непонятных груд листового железа, труб и проволоки. И мне показалось, что когда мы подошли к их сплоченной группе, они словно спросили нас: «Ну, как вы находите это новое искусство? Эти железные трубы вас также впечатляют и волнуют, как наша сплоченность и несгибаемость перед врагом?»

Я невольно оглянулся. И то, что прежде принял за свалку железного лома, оказалось выставкой, произведениями современных скульпторов. «Рождение ребенка» — написано на табличке. Жесть, кирпичи, трубы, детали сантехники. Я не хочу уподобляться людям, которые заведомо пренебрежительно все с ходу отвергают. Многое поздается путем сравнения и во времени. Когда что-то сразу мне не дается, я уповаю на время. Но вот эти трубы. Честно пытаюсь разъяснить себе это «Рождение ребенка», расшевелить свою податливую актерскую фантазию, но она остается инертной.

Мне хотелось было уже пожать плечами и отойти, но вдруг в этом сумбуре предметов я разглядел необыкновенную вещь: из черной плиты постамента как бы исходила тонкая никелированная трубка, завязанная причудливым узлом, а верхняя ее часть была словно в стремительном полете. Это называлось