По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Архитекторы не заботились о гармоничном сочетании форм. И эти формы не дополняют друг друга, не спорят между собой — они безразличны друг другу, замкнуты в себе, в своей символике.

Недалеко от главного входа возвышается аркообразный памятник — здесь похоронены жертвы женского лагеря Равенсбрука, Маутхаузена и Невенгамма. Кто они? У каждого была своя судьба, а здесь их объединило общее трагическое завершение. Советским людям особенно понятен трагизм братских могил.

Мы склоняли голову у памятников Шопену и великому актеру Тальма, у могил Мольера, Давида, Бальзака, Бизе, Доницетти, Сары Бернар, Барбюса — навеки умолкнувшей и вечно живой истории искусства. Какие разные жизни и какие жизненные парадоксы! Одни умирали, обласканные судьбой, в сиянии славы, другие — в презренье, третьи — непонятыми, неоцененными. Бизе умер, не дождавшись триумфального шествия своей «Кармен» по сценам мира,— буржуазное общество не признало «девку». Что должен пережить художник, выставивший на суд публики выношенное в себе, выстраданное произведение и встретивший холодные взоры или вовсе не нашедший отклика? И как, каким образом происходит этот поворот в судьбе произведения? Сегодня трудно представить, что «Кармен», которой сопутствует всемирный успех, могла быть не принята.

Легкий розовый мрамор памятника Доницетти — олицетворение не только его изящной музыки, но и жизни. Хотя и у него не было все так розово н безоблачно — а у кого так бывает? Но сам цвет памятника настраивает на иную волну воспоминаний. Стоишь у этих могил и слышишь мелодии, фразы, мысли, самую жизнь тех, кто успокоился здесь навечно.

Оскар Уайльд похоронен во Франции. Стоя возле его памятника, стараешься понять смысл аллегорического надгробья, выполненного Эпштейном,— загадочный сфинкс, очень похожий на египетского, но только в динамичном порывистом движении…

Посетили мы и другое парижское кладбище — «Батиньоль». У одного памятника мы стояли дольше всего — почему он не в России, этот памятник, эта могила, это надгробие коричневато-розового мрамора? На вертикальной доске надпись по-французски: «Ici repose Feodor Chalapine — le fils genial de la terre Russie». Сын земли русской похоронен в чужой земле. Франция и французы умеют отдавать дань уважения настоящему искусству. В 1938 году, в день похорон Шаляпина, площадь перед «Гранд-Опера» была заполнена народом. Хор в восемьсот голосов, стоя в лоджиях, пел поминальную великому артисту.

Мы хотели возложить цветы на могилу, мы, актеры Художественного театра, но кладбищенский сторож сказал, что супруга усопшего, мадам Шаляпина — он имел в виду Марию Валентиновну,— не разрешает возлагать цветы незнакомым людям, тем, кого она не знает. Странная, непонятная и, может быть, обидная прихоть.

В Марсель из Парижа ведет старая римская дорога. Когда-то давно город Марсель возник из рыбачьего поселка и назывался Эксе. В Марселе живут исключительно патриоты. Это в крови. Такое мне случалось встречать разве что в Одессе. Марсельцы уверены, что их город — лучший на свете, и лучше Парижа, разумеется; уверены, что Триумфальная арка Марселя, несмотря на то, что они как две капли воды похожи друг на друга, лучше парижской, что их Нотр-Дам-де-Ла-Гард — ни в чем не уступает собору Парижской богоматери.

Как ни избегали мы высоких лестниц, но на одну забраться придется обязательно: там ждет нас встреча с тенью человека, который с самого рождения и до сих пор поражает умы и сердца своей таинственной, романтической жизнью — встреча с графом Монте-Кристо. Ради него куда только не заберешься!

Нас подвезли к замку Иф на катере, который принадлежал богатому владельцу многого чего-то и в том числе завода анисовой водки… Забыл его фамилию, но надеюсь, что нужная клеточка моего мозга в какой-то момент неожиданно раскроется, я впишу сюда его имя. А если и не раскроется — бог с ним. Сошедши с катера, пестрая толпа туристов, в чьи программы обязательно входит посещение всяких «кестлей», то бишь замков, с поющими полами, темницами, сводами, подвалами, прибежищем иезуитских орденов, устремилась к вершине. В такие места торопятся, как за святой водой, или из опасения, что на вопрос: «Вы были в таком-то замке?» — придется ответить, признавая свое невежество: «Нет», и после этого удостоиться заслуженного презрения. Услышав: «Вы не были в замке Иф??!!» — считайте, что вы публично осмеяны и в мнении света погибли. Не без чувства самосохранения перед суровым обществом оказались и мы у подножия холма.

С извилистой, уходящей ввысь дороги, с берега Средиземного моря и в проемах гор в разных ракурсах и поворотах то и дело возникал Марсель. Угадывалась невероятная мешанина стилей, естественная для древнего города. Корбюзье, Гирш, Пелла, Рефиз — разные по своему ощущению мира и пространства архитекторы застроили бывшую рыбачью деревушку на свой лад и вкус и превратили ее в один из самых своеобразных городов мира. Я, кажется, тоже заразился от марсельцев их патриотизмом.

Мы вглядывались в марсельский порт с высоты, видели танкеры, везущие нефть для переработки, различали его старые зеленые кварталы, но ни на минуту не забывали о своем восхождении к Шато д’Иф — замку Иф, месту заключения страдальца Дантеса, месту рождения благородного мстителя графа Монте-Кристо.

К этому времени я побывал уже во многих замках, дворцах и темницах, откуда узников выбрасывали в море или где их опускали в каменные подвалы, или приковывали к стене. Я изучал эти ужасы не для того, чтобы воспользоваться ими на практике (разве что па сцене?!), но чтобы в который раз удивиться изощренности человеческого ума, когда дело касается злопамятности и мести.

Все старые замки, как ни покажется это парадоксальным, чем-то напоминают по своей атмосфере не очень прибранные чердаки. Это было для меня совершенно неожиданным открытием, ибо теа- и кинохудожники стараются убедить зрителей, и меня в том числе, что замки — это всегда помпезно, величественно, торжественно. Я же собственными глазами увидел, что чем больше в них сохраняется грязи и копоти, тем эффектнее они выглядят. Замок Иф не оказался исключением.

Средневековая башня на высоком холме. Внутри — камеры заточения, кандалы и прочие приспособления для пыток, которые создают для туристов притягательную и жуткую атмосферу.

Наверно, я не Александр Дюма-отец! Увидев все это: кандалы, пыль, и даже узкий лаз между камерами,— он написал роман, а я испытал разочарование. И мне, наверно, интереснее было бы посетить кабинет Дюма, полюбоваться его пером, его письменным столом, мысленно постоять за его спиной и ощутить