По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Может быть, во времена Дюма не было этих бесчисленных, не только написанных, нацарапанных, но и высеченных на камне имен туристов, словно это именно они просидели здесь десятки лет в заточении. Впрочем, я не имею права их упрекать — сам грешен и долго терзался угрызениями совести. Но после того как однажды увидел собственноручно выбитые на граните имена Байрона и Жуковского, свинцовая крыша собора Парижской богоматери, на которой в 1937 году Болдуман и Петкер выцарапали в телячьем восторге свои имена, перестала служить мне укором, совесть моя успокоилась. Уж если великие не удержались от этого соблазна…

Нам предстояло вернуться в Марсель.

…Флотилия заводчика анисовой водки запаздывала, и, коротая время, я вспомнил дом, который Корбюзье назвал «Город моей мечты». Дом этот, конечно, благоустроенней, чем замок Иф, и в нем тоже, но только с большим комфортом, можно прожить всю жизнь, не выходя на свет божий.

Этот жилой массив составлен из нескольких корпусов, стоящих на сваях. Тут размещены все виды современного обслуживания. Кто-то сострил, что здесь можно, не выходя из дома, родиться и умереть, а в промежутке получить образование, работу, семью, сына или дочь в акушерской клинике и повести их по тому же проторенному кругу. Тут и кино, и театры, и библиотеки, и зубоврачебные кабинеты, юридические консультации, и школы. Даже отапливается дом собственным мусором. Обломовых бы сюда!

Какая смелая творческая фантазия, так опередившая время! И самое завидное, что глубокий старик Корбюзье до последних дней был полон замыслов, которые под стать только самому молодому и необузданному воображению. И парадокс — дома по его проектам построены во многих странах, есть они и у нас, в Москве, а в Швейцарии (Корбюзье из Невшателя) его не признавали и не заказывали ему ни одного проекта. В своем отечестве пророком по-прежнему стать трудно.

Наконец, мы увидели катер уважаемого анисового короля. «Мсье, вы не аккуратны. И что это флот у вас такой утленький». Ну ладно, Марсель не за горами, авось доплывем. На это безотказное русское «авось» надеялся, вероятно, и сам француз-владелец.

Знаете ли вы, что такое гром среди ясного неба? Правда, обошлось без грома, но вот ясное небо начало катастрофически изменять свой цвет — из голубого в светлых облаках оно стало серым в темно-серых волокнах. Задул ветер и море… «Так и ходят сердитые волны…» Как бы не пришлось просить помощи у золотой рыбки!

Трудно переключиться с веселья на отчаяние. Но мистраль делает такое переключение мгновенно. Через секунду суденышко ужо бросает из стороны в сторону, и обычные в этих случаях утешительные остроты очень скоро сменяются испуганными возгласами.

Наше суденышко уже едва справляется с волнами, хотя опытная рука марсельского моряка ведет его точно наперерез волне. Матери со страхом прижимают к себе детей. Без аффектации, словно бы на всякий случай, начали разносить спасательные пояса и круги — и это вызывает еще больший страх. Катер уже черпает воду бортами, и нас время от времени окатывает с головы до ног.

Я вижу бледное лицо одной из наших спутниц, мне кажется, она творит молитву, другая держит на руках чужого ребенка и нашептывает ему какие-то успокаивающие слова. Французы откровенно крестятся, а многие молятся в полный голос. Лицо моей жены бледно от ужаса.

И вдруг, недалеко от левого борта, мы видим морское судно — это помощь. Но неужели мы будем пересаживаться среди этих волн? Нет, это ни к чему. Просто корабль шел рядом, прикрывая нас от волн своим большим телом. Вот и эта драматическая ситуация подтвердила мои наблюдения. Тогда я, конечно, об этом не думал, но вспоминая происшествие, возрождая в памяти внутренний ритм поведения людей, я не нашел в них никакой aффектации, ни живописных поз, ни искаженных ужасом лиц, заломленных рук. Самоуглубление, сосредоточенность. И еще забота не показать страха, скрыть свое состояние.

Мне вспомнился «Плот «Медузы». Конечно, мы не носились по волнам бесчисленное количество дней без пищи и воды. И все-таки в этой картине, при всей ее драматической силе, я почувствовал теперь ту театральность, от которой мы так стремимся избавиться на сцене.

Холл гостиницы «Астория» к моменту нашего посещения выглядел торжественно и нарядно. На креслах и столах лежали плоские букеты из марсельских роз и гвоздик. Красные муаровые ленты оповещали о встрече с представителями марсельского отделения Общества дружбы «Франция — СССР».

В назначенный час у подъезда гостиницы появился пожилой элегантный человек небольшого роста — господин Виктор Жак, видный промышленный деятель Марселя, в его руках сконцентрированы газ и электричество города. Как истинный француз, он вошел в холл стремительно. Сопровождавшие его спутники были с цветами. Мы почувствовали искренность и душевную щедрость — а мы, актеры, легко улавливаем эту искренность (как и нескромность). Сразу же установились самые дружеские отношения.

Слова мсье Жака, его обращение ничем не подчеркнули, что он человек иной идеологии. Он только сказал, что задачи и цели Общества дружбы — и оно успешно их выполняет — порождать взаимопонимание и объединять людей, которые стремятся к взаимной дружбе в общественных и личных контактах.

Это был первый в моей жизни капиталист, которого я мог близко рассмотреть. И я рассматривал его. Чего не хватает и в чем перебарщиваем мы, изображая капиталистов в театре? Капиталист у нас на сцене виден за версту. Бесцеремонность, что ли, его выдает? В этом, настоящем, не было ничего подчеркнутого, ничего сверх. Так, как был одет он, мог быть одет и клерк, и любой служащий, и инженер. А на наших сценах капиталисты очень любят часто менять один только что сшитый костюмна другой только что сшитый костюм. И обязательно грубо подчеркивают свое могущество. Я понимаю, что это первое наблюдение поверхностно. Но авось мсье Жак — не последний капиталист в моей жизни.

Мы пришли на набережную. Это был нас, когда наступило время отдыха портовых рабочих. Сняв рабочие комбинезоны, они превратились в очаровательных марсельцев и марсельянок — хохочущих, поющих, непринужденно собирающихся у баров с «фунтиками» мороженого в руках, мороженого, так необходимого в жаркий вечер, так успокаивающего разгоряченные и просоленные морскими брызгами губы. Действительно, Марсель напоминает Одессу. Там тоже в вечерние часы у памятника Ришелье гуляют приморские жители, перемешиваются, но не теряются в толпе «печенегов», набегающих на разные города света со своей любознательностью. Только в Марселе, может быть, более разнообразен национальный колорит — тут много негров, мулатов, японцев.

Что это там так много народу собралось? Да это представление! Прямо