Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

2005

Исторический подтекст «Пиковой дамы»

Литература, посвященная «Пиковой даме», обширна, но анализ повести, надо полагать, далеко еще не исчерпан. Слишком многое в ней продолжает оставаться необъясненным. Внимание исследователей чаще всего привлекал ее фантастический колорит. Правда, наряду с этим указывалось на связь повести с историческими и социальными проблемами, но делалось это в самом общем виде. Так, например, Б. В. Томашевский отмечал: «Для Пушкина критерий историзма уже не определяется более исторической отдаленностью событий прошлого… В этом отношении особенно характерна повесть ”Пиковая дама“, писавшаяся одновременно с ”Медным всадником“. В ней каждое действующее лицо является представителем определенной исторической и социальной формации. Графиня – представительница уходящей знати, с ее воспоминаниями о дореволюционном Париже; Лиза – одна из тех обнищавших компаньонок, первый очерк о которых мы находим в ”Романе в письмах“; Германн – хищный искатель счастья, пробивающий дорогу в новом обществе и готовый на всякий риск и даже на преступление. Смена поколений в этом романе характеризует смену разных укладов жизни русского общества»[158].

Здесь мы попытаемся конкретизировать эти общие положения.

1

События, о которых рассказывается в повести, охватывают промежуток новейшей для Пушкина русской истории продолжительностью примерно в 60 лет. Начало относится ко времени царствования Екатерины II, финал – к 20-м или 30-м годам следующего столетия. Развитие сюжета связано с екатерининской эпохой тайною трех карт, атмосфера эпохи отражена во множестве подробностей и деталей: в именах Сен-Жермена, Ришелье, Зорича, в обстановке спальни графини, в ее вкусах, манерах и разговоре. Не будет преувеличением сказать, что сама старая графиня, «пиковая дама», является олицетворением екатерининского времени.

Несмотря на щедро рассыпанную здесь и там иронию, авторское отношение к этому времени нигде не выражено явно, кроме разве того обстоятельства, что пиковая дама «символизирует отрицательный женский образ, ”злодейку“»[159]. Однако историческая оценка Пушкиным екатерининской эпохи и самой носительницы этого имени нам известна: «Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа…» (ХI, 15).

Эта оценка оставалась устойчивой на протяжении всей жизни Пушкина.

Переворот 1762 года (непосредственно затронувший и семью поэта: дед его, Лев Александрович, «во время возмущения» был посажен в крепость за верность присяге и затем вынужден выйти в отставку) (ХII, 311) ускорил процесс угасания родовитых дворянских фамилий и безудержного возвышения за их счет новой знати, ведущей свою родословную от вчерашних «денщиков и певчих». Проблема оскудения дворянства затрагивала лично самого Пушкина, который, несмотря на новое скромное социальное положение, не забывал своего происхождения и гордился причастностью своих предков к истории России. Эта проблема отразилась во множестве его произведений 30-х годов и является одной из центральных в его творчестве. В этой связи нельзя не назвать «Мою родословную», «Роман в письмах», «Дубровского», «Арапа Петра Великого», повести «Гости съезжались на дачу» и «На углу маленькой площади», «Путешествие из Москвы в Петербург», материалы к статьям «Опровержение на критики» и «О дворянстве». Эти же мотивы могут быть обнаружены и во многих других его произведениях, например, в «Барышне-крестьянке», в «Капитанской дочке», в «Медном всаднике» и т. д.

В первоначальной редакции «Дубровского» вместо: «Обстоятельства разлучили их надолго» – было: «Славный 1762 год разлучил их надолго. Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору». Дубровский же, как известно, «с расстроенным состоянием принужден был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне» (VIII, 162).

Следовательно, конфликт между Троекуровым и Дубровским, в котором все симпатии автора на стороне последнего, имеет еще определенный политический подтекст: отставной генерал-аншеф Троекуров – выдвиженец 1762 года. К нему как к таковому, без сомнения, могут быть отнесены пушкинские слова из уже цитированной выше статьи: «Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения… и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство» (ХI, 16).

С большей частью перечисленных произведений «Пиковая дама» связана непосредственно: с «Романом в письмах» – образом бедной воспитанницы и эпиграфом к главе II, воспроизводящим светский каламбур Дениса Давыдова; с повестью «На углу маленькой площади» – эпиграфом к главе III; с «Дубровским» – фамилией Нарумова, заимствованной из первоначальных набросков к роману; с «Арапом Петра Великого» – сходством приемов при воспроизведении колорита парижской жизни героев; с «Путешествием из Москвы в Петербург» – стилистическим построением сентенции в начале главы VI («Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе…»), а также эпиграфом к главе IV.

Но неизмеримо важнее отмеченных заимствований та идейно-тематическая связь, которая роднит повесть с другими произведениями этого периода: раздумья о судьбах русского дворянства, о екатерининской эпохе, о последствиях переворота 1762 года.

Прямого обращения к «славному 1762 году» в повести, как и в окончательной редакции «Дубровского», нет. Прямым обращениям и упоминаниям вообще нет места в этом таинственнейшем произведении, но косвенное (и довольно конкретное) имеется.

2

Главу I повести предваряет невинный как будто бы стихотворный эпиграф:

А в ненастные дни

Собирались они

Часто;

Гнули – Бог их прости! —

От пятидесяти

На сто,

И выигрывали,

И отписывали

Мелом.

Так, в ненастные дни,

Занимались они

Делом.

Эти стихи еще задолго до опубликования повести Пушкин сообщал Вяземскому в своем письме к нему. Шуточные строки о собственном времяпрепровождении летом 1828 года. А потом они пригодились для повести. Все как будто бы просто. Но простота эта кажущаяся. Ведь стихотворный размер эпиграфа в точности повторяет размер известной декабристской агитационной песни, написанной совместно Рылеевым и Бестужевым между 1822 и 1825 годами:

Ты скажи, говори,

Как в России цари

Правят.

Ты скажи поскорей,

Как в России царей

Давят.

Как капралы Петра

Провожали с двора

Тихо.

А жена пред дворцом

Разъезжала верхом

Лихо.

Как курносый злодей

Воцарился по ней —

Горе!

Но Господь, русский Бог,

Бедным людям помог

Вскоре.

В середине прошлого века оба текста воспроизводились как одно целое, что, конечно,