Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

к главе II. По прочтении повести Давыдов писал Пушкину 4 апреля 1834 года: «Помилуй! что за дьявольская память! – Бог знает когда-то налету я рассказал тебе ответ мой М. А. Нарышкиной… а ты слово в слово поставил это эпиграфом в одном из отделений ”Пиковой дамы“» (ХV, 123). Можно предположить, что и каламбур Давыдова был услышан Пушкиным в эти годы.

В том же 1828 году в «Московском вестнике» (№ 3), открывавшемся впервые напечатанным «Пророком», в отделе «Проза» без подписи был напечатан отрывок из романа Фан дер Вельде – «Смерть Карла XII…». Д. П. Якубович в свое время убедительно доказал, что эта публикация не могла пройти не замеченной для Пушкина[164]. Эпиграф к главе V (из Шведенборга), фраза из той же главы: «…игра пошла своим чередом» в финале повести, некоторые другие наблюдения над текстом, сделанные Якубовичем, указывают на связь «Пиковой дамы» с отрывком Фан дер Вельде. (Обосновывая близость двух произведений, Якубович отмечал: «Характерно, что все время в обоих случаях за реальной игрой присутствует тайно второй план… приоткрываемый в первом случае превращением пиковой дамы в старуху-графиню; во втором случае после двойного выигрыша на короля и предсказания о близкой его смерти… действительной смертью Карла, после ряда других поразительных совпадений, данных как осуществление пророчества») (Шведенборга. – В. Е.).

Стянутость всех этих фактов к 1828–1829 годам позволяет предположить, что начало работы над повестью относится именно к этому времени. Тогда 1833 год следовало бы считать временем завершения окончательной редакции «Пиковой дамы», известной нам по публикации 1834 года. В пользу такого предположения говорит и то обстоятельство, что Пушкин в 1833 году в Болдине не мог иметь под рукой всех необходимых для работы над повестью источников, например, № 3 «Московского вестника» за 1828 год, помнить «слово в слово» каламбур Давыдова и т. п.

В таком случае начальная фраза из дошедшего до нас чернового наброска к повести: «Года четыре тому назад собралось нас в Петербурге несколько молодых людей, связанных между собою обстоятельствами», – должна была указывать на время, близкое к декабрьскому восстанию. Кстати сказать, и упомянутый в черновом отрывке ресторан Андрие назывался так только до 1829 года.

Третья фантастическая игра в повести – игра Германна. Анализу ее описания посвящено немало страниц в литературоведческих исследованиях, и поэтому нет необходимости снова останавливаться на этом. Заметим лишь, что образ Германна уже современниками Пушкина воспринимался куда шире, чем изображение одержимого фанатической идеей выигрыша картежника. Это отмечал В. В. Виноградов, сопоставляя повесть с романом Стендаля «Красное и черное»: «Рулеточным или картежным термином в заглавии уже задано понимание художественной действительности в аспекте азартной игры. И Жюльен Сорель, хотевший идти путем Наполеона, проигрывает все ставки в этой игре. Символика игры, как уводящая в даль социально-политических и философских обобщений смысловая перспектива литературного построения, многообразно отражается в сюжетном движении истории неудавшегося Наполеона… Современники Пушкина не прочь были понять и осмыслить образ Германна в той же социальной плоскости, что и образ Сореля»[165] (курсив наш. – В. Е.).

Здесь нельзя также не коснуться функционального значения карт и карточной игры в литературе XVIII – начала XIX века. Рассматривая эту тему, Ю. М. Лотман[166] отмечал, что карты и карточная игра приобретают в это время черты «универсальной модели», становятся «центром своеобразного мифообразования эпохи». Весьма откровенная формулировка достаточно распространенного в ту эпоху мировоззрения высказана шулером Казариным в лермонтовском «Маскараде»:

Что ни толкуй Вольтер или Декарт,

Мир для меня – колода карт:

Жизнь – банк; рок мечет, я играю,

И правила игры я к людям применяю.

Имеются в виду игры собственно азартные – банк, штос, фараон, рулетка, выигрыш в которых зависит исключительно (или почти исключительно) от случая. Можно сказать, таким образом, что понтирующий игрок играет не столько с другим человеком, сколько со случаем.

Роль случая, удачи, их воздействие на личную судьбу человека или даже группы людей неоднократно становились объектом анализа в мировой литературе. «Однако в обострении проблемы, – писал Лотман, – могли быть не только исторические, но и национальные причины. Нельзя не заметить, – продолжал он, – что весь т. н. ”петербургский“, императорский период русской истории отмечен размышлениями над ролью случая (а XVIII в. – над его конкретным проявлением «случа’ем» – специфической формой устройства личной судьбы в условиях «женского правления»)…»[167]

«Господство Случая», воздействуя на восприятие современников, создает образ политической жизни эпохи как «цепи случайностей, неизбежно вызывающий в памяти карточную игру, выступающую здесь как естественная модель этой стороны бытия»[168]. Художественное воплощение такой модели содержится, например, в оде Державина «На Счастие»:

В те дни, как все везде в разгулье:

Политика и правосудье,

Ум, совесть, и закон святой,

И логика пиры пируют,

На карты ставят век златой,

Судьбами смертных пунтируют,

Вселенну в трантелево гнут;

Как полюсы, меридианы,

Науки, музы, боги – пьяны,

Все скачут, пляшут и поют.

Подобные примеры двусмысленного применения картежной терминологии находим и у Пушкина, например, в его письме Вяземскому, датированном 5 ноября 1830 года: «Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! Да разве не видишь ты, что мечут нам чистый баламут; а мы еще понтируем! Ни одной карты налево, а мы все-таки лезем. Поделом, если останемся голы, как бубны» (ХIV, 122).

В таком историческом и литературном контексте воспринимается нами и образ Германна.

4

Германн одержим всепоглощающей идеей-страстью, идеей богатства. Он честолюбив, расчетлив, целеустремлен.

До времени он «не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее», но, когда наступает решительный момент, он не боится риска.

На масштабы притязаний Германна указывает то, что у него, по словам Томского, профиль Наполеона. Справедливость этих слов вскоре подтверждается и Лизаветой Ивановной: «Он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона».

Немаловажным обстоятельством представляется то, что Германн – обрусевший немец. Примечательна тщательность, с которой Пушкин отнесся к выбору имени своего героя: второе «н» в окончательной редакции повести в черновых набросках отсутствовало, там было: Герман.

Словарь русских имен собственных поясняет разницу: Герман – родной, единокровный – имя латинское; Германн – воин, дружинник – имя древнегерманское.

Фанатическая преданность идее, чрезмерно развитое честолюбие, подчеркнутое наполеоновским профилем, – такие качества Германна могли быть почерпнуты Пушкиным из реальной жизни, у реальных людей, составлявших его окружение, у знакомых. Например, у Пестеля, который также, кстати сказать, имел немецкое происхождение.