Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

class="p1">Вот характеристика Пестеля, данная декабристом Якушкиным: «Он никогда и ничем не увлекался. Может быть, в этом и заключалась причина, почему из всех нас он один в течение почти 10 лет, не ослабевая ни на минуту, упорно трудился над делом Тайного Общества. Один раз доказав себе, что Тайное Общество – верный способ для достижения желаемой цели, он с ним слил все свое существование»[169] (курсив наш. – В. Е.).

Из показаний на следствии по делу декабристов известно со слов Рылеева и Поджио-младшего: «…северные члены отвергли ”Русскую Правду“, потому что опасались стремления Пестеля к диктаторству… Довольно было Пестелю в разговоре с Рылеевым отозваться о Наполеоне, что он истинно великий человек… как Рылеев решил, что Пестель выдает себя, что он сам мечтает быть Наполеоном…»

В ожидании приезда Пестеля в Петербург, Никита Муравьев предостерегал кн. Трубецкого, что Пестель «человек опасный и себялюбивый…»[170].

Но помимо указанных соответствий Германн имеет с Пестелем еще и портретное сходство. Известно несколько пушкинских рисунков Пестеля. Самый ранний из них, относящийся к марту–маю 1821 года (профиль на полях рукописи «Кавказского пленника»), долгое время принимался за профиль Наполеона[171]. Характерно воспоминание о Пестеле декабриста Лорера: «Небольшого роста, брюнет, с черными, беглыми, но приятными глазами… Он и тогда, и теперь, при воспоминании о нем, очень много напоминает мне Наполеона I»[172].

Все это, как уже было отмечено выше, способствует нашему восприятию пушкинского Германна как личности пестелевского типа.

Отношение Пушкина к самому Пестелю до сих пор остается недостаточно выясненным. Некоторые современные исследователи придерживаются мнения об отрицательном отношении Пушкина к Пестелю. Например, В. Пугачев[173] советует обратить более пристальное внимание на известное свидетельство Липранди[174]. Об этом же говорит пушкинская запись от 24 ноября 1833 года в «Дневнике». Наконец, не вызывает никакого сомнения, что установка Пестеля на насильственный захват власти и истребление всей императорской фамилии совершенно не отвечала в 1830 годы взглядам Пушкина, рассматривавшего в это время декабрьское восстание как чисто дворянскую проблему – в контексте более общих для него размышлений о дворянском оскудении, о судьбах русского дворянства вообще.

В материалах к статье «О дворянстве» события 1825 года ставятся им в один ряд с переворотом 1762 года: «Петр. Уничтожение дворянства чинами. Майоратства – уничтоженные плутовством Анны Ивановны. Падение постепенное дворянства; что из этого следует? восшествие Екатерины II, 14 декабря и т. д.» (ХII, 206).

О таком же подходе свидетельствует дневниковая запись разговора с великим князем Михаилом Павловичем: «…что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне» (ХII, 335).

Вот еще одно свидетельство из «Дневника», которое мы уже приводили и комментировали в главе первой настоящего раздела: «Но покойный государь (Александр I. – B. E.) окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14-го декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать» (ХII, 322).

В свете всего отмеченного картежный поединок Германна ассоциируется с решимостью участников восстания на Сенатской площади. В утро присяги новому императору они, если прибегнуть к картежной терминологии повести, собрались, чтобы бросить в лицо будущему монарху свое дерзкое «атанде»: «Атанде! – Как вы смели мне сказать атанде? – Ваше превосходительство, я сказал атанде-с!» (эпиграф к главе VI).

При таком (на фоне декабристской темы) рассмотрении повести отдельные ее детали и даже сюжетные моменты предстают в совершенно неожиданном освещении. Например, сообщение о сумасшествии Германна в «Заключении», формально объясняющее природу его фантастических видений, приобретает дополнительный оттенок. Подозрительна здесь необычная для стиля повести в целом точность в указании места: «Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере». Двусмысленным выглядит и продолжение фразы: «Не отвечает ни на какие вопросы». Возникает искушение предположить, что возможна смысловая замена Обуховской больницы, скажем, Петропавловской крепостью (в № 17 Алексеевского равелина содержался один из ведущих идеологов декабризма – Рылеев[175]).

Такова идеологическая позиция Пушкина, подспудно проявившаяся при разработке образа Германна.

Разумеется, позиция эта весьма далека от официальной; примирение с правительством носило отнюдь не безоговорочный характер. Пушкин не с наиболее радикальными декабристами, но и не с властями – он сам по себе; он – писатель, художественно осмысляющий историю своей страны.

В «Пиковой даме» в определенной степени отразилось настойчивое стремление Пушкина, если не воссоздать картины современных исторических событий, то хотя бы запечатлеть свое отношение к ним. О намерении обратиться к истории своего времени он поделился еще в 1827 году с А. Вульфом: «Теперь уже можно писать царствование Николая, и об 14-м декабря»[176]. Та же мысль постоянно присутствует в «Дневнике», – например, в записи о встрече со Сперанским, который «советовал мне писать историю моего времени» (ХII, 324).

Взгляд Пушкина на историю «его времени» мрачен. Политическая борьба за трон или за власть без трона (в чем не видит он особенной разницы, так как наполеоновский профиль героя намекает лишь на новую форму деспотизма) представляется ему азартной игрой и не может, по его убеждению, решить коренных проблем России и русского дворянства.

1989

Германн, Нарумов и любовная интрига

…более придворно-светской вещи не написал никто и никогда.

Анна Ахматова

В обширной литературе о «Пиковой даме» утвердилась довольно устойчивая характеристика главного героя повести Герман-на как «хищного искателя счастья»[177], обуреваемого «бесчеловечной страстью»[178] (жаждой богатства); его натура определяется «как расчетливо эгоистическая», а душа – «как не знающая ”страсти нежной“»[179].

В целом такая характеристика достаточно оправданна, хотя и не является, по нашему мнению, исчерпывающей. За исключением устоявшегося представления о неспособности Герман-на к «страсти нежной». Такое утверждение выглядит, на наш взгляд, излишне категоричным. Более осторожно высказался по этому поводу С. Г. Бочаров в своей недавней статье, по-новому анализирующей содержание «Пиковой дамы». Имея в виду раздвоение значений применительно к любому поступку или побуждению Германна, исследователь отмечает:

«На этот путь раздвоения интриги встал он сам, когда увидел в окне черноволосую головку. ”Эта минута решила его участь“. Любовная интрига и стала путем раздвоения (а если вспомнить оперу, то главным пунктом ее