Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

не было случайностью: эпиграф написан как продолжение песни. Лет тридцать назад на это обратил внимание Н. Эйдельман: «…для определенной, весьма просвещенной части читателей пушкинского и послепушкинского времени строчки ”Как в ненастные дни…“ были частью сверхкрамольного агитационного декабристского сочинения о том, как ”давили“ цари друг друга… и, понятно, – о том, что эту традицию нужно продолжить. Действительно, размер, ритм, которым написаны разные куплеты этого сочинения, последовательно выдержан, он очень оригинален, его невозможно спутать с каким-либо другим, это настолько очевидно, что в конце прошлого и начале нашего века специалисты готовы были допустить: 1) что все опасные куплеты написал Пушкин; 2) что те же самые строки, включая и ”Ненастные дни“, сочинили Рылеев и А. Бестужев».

Далее он писал: «Пушкин, конечно, все это понимал, и если ”воспользовался легким размером Рылеева“, то совершенно сознательно. Зачем же? Простая пародия была бы невозможным кощунством»[160].

А если это не «простая пародия», а указание на то, что картежная игра в повести, помимо выполнения основной, сюжетной функции, является еще и развернутой метафорой? Что за ней скрывается другая игра, по мнению Пушкина, еще более азартная?

Действительно, эпиграф намеренно проецирует наше внимание на содержание агитационной песни, состоящее в рассказе о том, «как в России царей давят»: убийство Петра III и восшествие на престол Екатерины II в результате дворцового переворота 1762 года («славный 1762»!), убийство Павла I в пользу его сына Александра I в 1801 году. Как известно, решающую роль в этих дворцовых переворотах сыграла гвардия. В агитационной песне эта решающая сила как бы находится за кадром, но в эпиграфе она выходит на первый план. «Они» – это те же гвардейские офицеры, подготовившие события агитационной песни, но только взятые в иное время, в иные – «ненастные дни».

В составлявшей некогда вместе с эпиграфом одно целое агитационной песне – борьба за трон, в эпиграфе – картежная игра. Не в этом ли ключ к прочтению исторического подтекста повести?

Картежники, которые в «ненастные дни» гнут пароли «от пятидесяти на сто», в иные дни давили царей, а заговорщики, в иные, счастливые дни совершавшие дворцовые перевороты, – тоже азартные игроки, только ставки в их игре неизмеримо крупнее…

При сопоставлении текстов под таким углом зрения затемненный пушкинский эпиграф проясняется содержанием агитационной песни, а само содержание агитационной песни получает в пушкинском эпиграфе нравственную оценку.

Уместно отметить также, что название картежной игры, избранное Пушкиным, – «фараон» – не было ни единственным, ни наиболее употребительным[161], и поэтому даже в нем ощутим определенный оттенок двусмысленности: «В то время дамы играли в фараон».

В главе, которой предпослан стихотворный эпиграф, мы узнаем со слов Томского о двух поистине выдающихся картежных событиях: выигрыше графини и выигрыше Чаплицкого. Если попытаться выяснить, к какому времени они могут быть отнесены, откроются весьма любопытные совпадения.

Такие хронологические уточнения даются в работе Б. Я. Виленчика «Историческое прошлое в ”Пиковой даме“»[162]. Анализируя с этой точки зрения рассказ Томского, автор достаточно убедительно доказывает, что первую игру, игру графини, игру у королевы («аu jeu de la Reine») следует отнести к концу 1750-х годов или к периоду «нелегального» пребывания Сен-Жермена в Париже с весны 1761 до 1762 года. Любопытно также, что «в 1762 году Сен-Жермен находится уже в Петербурге, где поддерживает близкие отношения с братьями Орловыми во время свержения и убийства Петра III». Таким образом, место в рассказе Томского, где говорится о том, что тайна трех карт была раскрыта графине Сен-Жерменом, имеет особый, иносказательный оттенок.

Вторую игру, игру Зорича с Чаплицким, можно, по мнению Б. Я. Виленчика, «поместить в 90-е годы» (Зорич умер в 1799 году, за два года до убийства Павла I).

Из всего этого следует, что картежные выигрыши графини и Чаплицкого достаточно близко совпадают по времени с дворцовыми переворотами, речь о которых ведется в агитационной песне.

Тема цареубийств всегда сильно занимала Пушкина, в частности в период опубликования повести, что прослеживается по дневниковым записям 1834 года: «28 февраля… На бале явился цареубийца Скарятин… 8 марта… Жуковский поймал недавно на бале у Фикельмон… цареубийцу Скарятина и заставил его рассказывать… 11-ое марта. Они сели. В эту минуту входит государь с гр. Бенкендорфом и застает наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцею его отца! Скарятин снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла 1-го.

На похоронах Уварова покойный государь следовал за гробом. Аракчеев сказал громко (кажется, А. Орлову): ”Один царь здесь его провожает, каково-то другой там его встретит?“ (Уваров один из цареубийц… 11-го марта)…

17 марта… Третьего дня… Сидя втроем с посланником и его женою, разговорился я об 11-м марте. Недавно на бале у него был цареубийца Скарятин; Фикельмон не знал за ним этого греха. Он удивляется странностям нашего общества» (курсив наш. – В. Е.).

Далее, буквально через две записи: «7 апреля… Моя ”Пиковая дама“ в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза…» (ХII, 320–324).

Это соседство упоминания о «Пиковой даме» с записями об убийстве Павла I представляется весьма симптоматичным.

Эпиграф к главе I повести, уточнение хронологии картежных выигрышей графини и Чаплицкого, а также записи в «Дневнике» дают основание предполагать, что в «Пиковой даме» в завуалированной форме содержатся упоминания о двух конкретных исторических событиях недавнего времени: дворцовых переворотах 1762 и 1801 годов.

Такое количество случайных совпадений, выявленных при анализе пушкинских текстов, маловероятно – слишком уж хорошо нам известна выверенность каждого пушкинского слова, каждого его решения в работе над произведениями.

3

К какому времени следует отнести игру Германна?

Считается, что повесть написана в 1833 году в Болдине. Однако точных доказательств этого нет. Зато имеется ряд косвенных свидетельств, позволяющих подвергнуть указанную дату определенному сомнению.

Как уже упомянуто, стихотворный эпиграф к главе I Пушкин сообщил Вяземскому в письме от 1 сентября 1828 года. В том же году эти стихи были переданы Пушкиным А. П. Керн для пересылки Дельвигу, находившемуся в это время в Харькове (Керн в отсутствие хозяев жила на квартире Дельвига). Керн сопровождает публикацию этих строк в своих воспоминаниях сообщением о том, что они были написаны «у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве»[163]. Речь идет о Сергее Голицыне, рассказавшем Пушкину о тайне трех карт. Не в том ли году и была рассказана эта фантастическая история Пушкину? Такое предположение выглядит допустимым – Сергей Голицын неоднократно упоминается в пушкинской переписке с Вяземским и Дельвигом именно в 1828 году.

Другое свидетельство связано с эпиграфом