Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

Олег Басилашвили: «…Или вспомните чудо последних кадров «Неоконченной пьесы для механического пианино», когда мальчик спит и у него крестик на спине, он поворачивается — и луч восходящего солнца медленно-медленно сползает ему на глаза. И ты понимаешь, что у этого мальчика, как и у России, впереди сложнейшая, страшнейшая жизнь, что на нем крест, но все-таки солнце его ласкает. Все это выражено так тонко, художественно, без нарочитого указующего перста. Эти нежные, тонкие «прикосновения» были свойственны и характеру Паши».

Никита Михалков: «Он замечательно знал и чувствовал не только русскую живопись, но и русский свет, особый, присущий только полотнам русских живописцев и который, по моему ощущению, мог появиться только в России. Паша чувствовал его замечательно. Поэтому все картины, которые мы делали вместе, так или иначе были сняты им под влиянием русской живописи, русского света».

Михаил Жердин: «Мы тогда могли себе позволить снимать «режимы», — это сейчас «режимные» кадры стали редкостью — дорого, «нерентабельно», сейчас «режимы» рисуют на компьютере. А тогда выезжали затемно, готовились, потом час-полтора снимали рассвет, начало дня… Какие у Тимофеича замечательные «режимы» в «Механическом пианино»! И как он выдерживал их по ритму — удивительно! Ведь единственное, что у Лебешева отсутствовало совершенно, — это слух музыкальный. Все песни, которые, будучи в прекрасном настроении, Тимофеич напевал, напевались им на один мотив. Музыку, ритм музыкальный он не слышал, а чувствовал».

Юрий Любшин: «Выезды на утренние режимы, казалось, его вовсе не тяготили, хотя это тяжеленный труд — подниматься в 3–4 утра и ждать рассвета, покрываясь инеем и слушая клокотание в собственном желудке, снова оставшемся без завтрака. А с его неимоверной скоростью съемки удавалось снять до двадцати кадров в режимы!

Его картины всегда отличались именно той волшебной красотой, которой можно добиться, лишь снимая в режим как можно больше».

Александр Адабашьян: «…Система работы была такая: после съемки оставались на площадке режиссер, оператор, второй режиссер и я. Мы подробно расписывали следующий день: с чего начинаем, чем заканчиваем (и это — при подробном режиссерском сценарии — раскадрованном, разрисованном, придуманном: как каждая сцена снимается, какова пластика этой сцены, движение камеры, крупности, детали и т. д.). Таким образом, составлялся план работы всей группы, в том числе вызова актеров. У Пашки всегда были очень хорошие с актерами отношения. Всегда. Они устанавливались довольно быстро, после первого же просмотра материала — когда актеры (а тем более актрисы) видели, какие Паша делает портреты!»

Елена Соловей: «Его камера никогда не мешала, всегда была чуткой и деликатной. И мне почему-то всегда казалось, что Павел Тимофеевич не просто снимал кино. Он был, ко всему прочему, замечательным зрителем, всегда сопереживал происходящему перед камерой. Когда сцена удавалась, он говорил нам, ее участникам: «Я не мог оторвать глаз! Даже дыхание перехватило… Боялся шевельнуться». Он боялся нам помешать. А когда вдруг что-то не получалось технически, просил, извиняясь, повторить дубль и слышал в ответ: «Для вас, Павел Тимофеевич! Только для вас!»

Александр Адабашьян: «У нас на картинах всегда был культ актеров и никогда — оператора или художника. Никита всегда говорил: «Мы тратим пленку, актеры тратят себя». Поэтому мы все работали на максимальное решение актерских «сверхзадач». И Паша иногда говорил: «Я бы свет поправил, но он лучше уже не сыграет, давай так оставим».

Юрий Любшин: «Артисты обожали Лебешева. И известные, и начинающие, и великие. Порой они соглашались на картину только потому, что там работал Лебешев. Иногда он сам звонил артистам и просил их поработать на проекте. Женщины были уверены, что окажутся исключительно хороши на экране и образ будет точно соответствовать драматургии. Ну, а мужская половина ожидала доброго и внимательнейшего к себе отношения от человека, который на площадке находится к ним ближе всех. Иметь друга, товарища по ту сторону камеры для артиста очень много, если не все. Поскольку раньше не было мониторов, то первым зрителем отснятого дубля оказывался оператор, и артисты ждали реакции в первую очередь от него».

Олег Басилашвили: «Часто бывает, что идет сцена и ты видишь: актер играет на грани гениальности! Я, его партнер, стою рядом и это вижу. Но когда потом, уже на экране, смотришь эту сцену — никакой гениальности актерской там не остается и в помине. Оператор умудрился так снять ее, что видно, как актер просто произносит текст. Умный, добрый, мягкий, никогда не выпячивавший себя на первый план, Паша делал все, чтобы уловить и зафиксировать те тончайшие изменения, которые происходят в кадре с актером».

Никита Михалков: «…Он был «разлит» в группе как ртуть, как масло — он был везде, шумный, обаятельный, веселый. В футбол они (операторская группа) играли против нас, играли хорошо. И Паша бегал по полю вместе со всеми. Вообще он был очень спортивный, крепкий физически. И очень неплохо играл в футбол, грамотно, качественно, с пониманием. Мы играли много, и, как полагается, со спорами, с матюжком…»

Ломер Ахвледиани: «Ив футбол мы вместе играли, и сидели потом до двух-трех ночи. Это было замечательное время, праздник! Тогда Паша подарил мне фотографию, где он снялся вместе с Никитой и Сашей, — все трое молодые, красивые, улыбающиеся».

Эдуард Гимпель: «Лебешев часто отдавал последнее, что у него есть, — мог вынуть из кармана все деньги, отдать малознакомому человеку — и тут же забыть об этом. Также мог занять у друга деньги и не отдать их никогда. Бескорыстный, широкой души, добрый, он и окружающих воспринимал такими же. На съемках вокруг него всегда было много людей: плотники, электрики, рабочие площадки — к нему тянулись все».

Александр Адабашьян: «…Когда приехали в Пущино на съемки «Механического пианино», первое, что сделал Паша, велел в декорации поставить холодильник — «для хранения пленки». На пиротехнической машине мы поехали в пункт проката, где Паша на паспорт своего ассистента Андрея Широкова взял холодильник. Привезли, поставили его в декорации. И Паша потерял покой, буквально прирос к окну и полдня глаз не сводил с дороги. Ближе к вечеру видим — в этом окне появляется грузовичок-«каблучок»: нам везли мясо, для которого, собственно, холодильник и предназначался!»

Андрей Широков: «…У каждого из нас в номере было по плитке. Однажды администрация пущинской гостиницы устроила на них «облаву». А у Лебешева на плитке в кастрюле тушился кролик в сметанном соусе с карри! И когда к нему в номер, привлеченная вкусными ароматами, ввалилась комиссия во главе с директором гостиницы: «Что у