Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Зимой Берта решила отойти от пейзажей и сосредоточиться на портретах и интерьерах. Она была в восторге от мастерства кисти Дега и хотела подражать Мане. Ее не отпускали мысли о прекрасной картине Фредерика Базиля, изображавшей женщину в платье в розовую и белую полоску, любующуюся видом на окраины Монпелье[123]. Конечно, одно дело – определить, что ей нравится и что она хочет написать, и совсем другое – перенести эту идею на холст. Случалось, что она чувствовала себя совершенно лишенной сил. Она была женщиной, дочерью и (ей неприятно в этом признаваться) старой девой. И хотя отчасти она отождествляла себя с шекспировскими героинями и была готова на необузданные и неожиданные поступки, она оставалась реалисткой. Берта не хотела расстраивать свою семью, которую любила и в чьей взрослой житейской мудрости, обретенной непростым путем, видела большой смысл. Во всяком случае, если она и любила Эдуарда, то только напрасно растрачивала эмоции: она ничего не могла с этим поделать. Когда они бывали вместе, то говорили о живописи. Эдуард так восторженно хвалил ее картину с изображением гавани в Лорьяне, что она подарила ему ее. Подарила Берта и написанный ею портрет Эдмы, а Мане сбил ее с толку, похвалив – и в то же время посоветовав, как можно поправить портрет, чтобы улучшить его. Она последовала его советам, посчитав, что он, вероятно, прав.

Одновременно Берте приходилось наблюдать, как Эдуард сближается с молодой художницей Эвой Гонсалес, совсем недавно ставшей его ученицей. Гонсалес только что исполнилось двадцать. Ее отец был писателем – романистом и драматургом, мать занималась музыкой. Смуглая красавица испанского происхождения, в глазах испанофила Мане она становилась на ступень выше Берты, лишь слегка походившей на испанку (по крайней мере, так думала Берта). В течение нескольких месяцев Эдуард работал над большим портретом Гонсалес. На нем она, в струящемся белом платье, сидела за мольбертом и писала натюрморт. У ее ног небрежно брошен на пол белый пион – любимый цветок Эдуарда. В то же время Гонсалес усердно работала над собственной картиной, вдохновленной «Флейтистом» Эдуарда[124]. Обе картины, Эдуарда и Эвы, выставлялись на Парижском салоне 1870 года. Тем временем Эдуард начал писать другой портрет Гонсалес за мольбертом, размером поменьше; на этот раз рядом с ней был изображен молодой человек в испанском костюме, сидящий на краю стола[125].

Почему, спрашивала себя Берта, Эдуард изобразил Гонсалес за мольбертом, в то время как она, Берта, гораздо более опытная художница, уже несколько раз выставлявшаяся на Салоне, позировала ему лишь как натурщица? Обеспокоенные ее состоянием, окружающие пытались вытащить Берту из уныния. Ситуация, однако, и впрямь была неловкой. Гонсалес обладала «всеми достоинствами, всеми прелестями»[126], с ироничным материнским фатализмом писала мадам Моризо своей измученной дочери. Эдуард тем временем казался беспечным. Словно насмехаясь над уязвимостью Берты, он ставил Гонсалес ей в пример. «У нее есть выдержка и настойчивость»[127], – сказал он ей (как пересказывает Берта в письме Эдме). Она могла «довести дело до конца»[128], на что сама Берта, по ее словам, была не способна и потому ощущала себя творчески бесплодной.

Эдма вернулась в семейный дом в Пасси из Лорьяна, где она чувствовала себя одинокой и точно «на краю земли». Тогда она была беременна и располнела, в то время как Берта все теряла и теряла вес – это была единственная сторона жизни, которую ей удавалось контролировать, хоть и в противоположном смысле. Сестры были оживлены обществом друг друга, и, когда Эдма родила девочку, в доме воцарились радость и облегчение. Однако в середине зимы Эдма вернулась с ребенком в Лорьян, и Берта погрузилась в полномасштабную депрессию. «Я не думаю, что Берта съела и полфунта хлеба[129] с тех пор, как вы уехали, – писала мадам Моризо Эдме. – Ей противно глотать что-либо. Каждый день для нее готовят мясной бульон»[130].

К началу 1870 года самооценка Эдуарда несколько выправилась после разочарований: убыточный павильон во время Всемирной выставки, «отрицательная кульминация» его «максимилианской» кампании и плохой прием, оказанный «Балкону» предыдущим летом (критикуя картину за «грубые образы», художественный критик Альбер Вольф, которому как будто льстила роль заклятого врага Эдуарда, сетовал, что Мане, похоже, опустился «до соревнования с малярами»). Теперь он оставил все это позади.

Тем не менее год начался плохо. После неблагосклонной рецензии Эдмона Дюранти в Paris-Journal он почувствовал себя обязанным вызвать писателя на дуэль. Дело было пустяковое, но Эдуард впал в ярость. Он только недавно поссорился с Дега из-за написанного тем парного портрета Эдуарда и Сюзанны, который Мане порезал ножом. Дюранти был человеком, близким к Дега, его голосом, и этот факт сообщал происходящему некое скрытое напряжение. Однако вместе с тем верно и то, что в то время республиканская кровь Эдуарда кипела. Вероятно, еще свежа была память о волне общественного возмущения вокруг смерти Виктора Нуара от рук принца Пьера-Наполеона Бонапарта. Принц, племянник Наполеона I, приходился Наполеону III двоюродным братом. Когда-то он был (по крайней мере, на словах) убежденным республиканцем и категорически не одобрял государственный переворот, совершенный его двоюродным братом в 1851 году. Однако с тех пор самопровозглашенному императору, видимо, удалось завоевать его доверие.

В предпоследний день 1869 года корсиканская газета, лояльная режиму, опубликовала письмо Пьера Бонапарта, защищающего своего дядю (Наполеона I) от нападок в радикальной республиканской газете La Revanche («Реванш»). В письме Пьер Бонапарт называл штаб La Revanche трусами и предателями. В ответ на это сторонники La Revanche в парижской республиканской газете La Marseillaise («Марсельеза»), которой руководили Паскаль Груссе и Анри де Рошфор, потребовали сатисфакции. Груссе послал двух секундантов, одним из которых был Виктор Нуар, в дом Пьера Бонапарта близ Булонского леса, где они вручили принцу письмо Груссе и вызвали его на дуэль. Принц отказался от дуэли, обозвав обоих мужчин «лакеями Рошфора». Завязалась перебранка, во время которой кто-то из них (сведения насчет того, кто именно, разнятся) ударил принца перчаткой по лицу, после чего Пьер Бонапарт застрелил Нуара.

Попав в прессу, новость об убийстве вызвала огромный резонанс. Рошфор, который до основания La Marseillaise был редактором запрещенной во Франции радикальной республиканской газеты La Lanterne[131], выступил с возмущенной речью. А революционный социалист Луи-Огюст Бланки возглавил акцию протеста – участие в ней стало делом, практически обязательным для каждого республиканца. Стотысячная толпа приняла участие в похоронной процессии, что стало самым решительным проявлением протеста против режима Наполеона III. Все это волновало Эдуарда тем сильнее, чем менее успешны были его собственные недавние попытки протеста.

Итак, эти события были еще свежи