Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

выступающими грудями, с наштукатуренными лицами, с подведенными глазами, с кроваво-красными губами, затянутых и зашнурованных, в вычурных платьях»[145]. Посетители ресторана могли наблюдать за парами, проплывающими мимо на небольших арендованных лодках. В воздухе стоял запах разливаемых напитков, дешевых духов и талька. Это место разило «испарениями жизненной накипи, всего изощренного распутства, всей плесени парижского общества». Здесь собирались «жулики, мошенники, сводники, авантюристы», здесь можно было встретить вперемежку «журналистов третьего разбора, мелких биржевых плутов, кутил с замаранной репутацией, старых истасканных волокит» и прочих «сомнительных личностей»[146].

Мопассан, безусловно, слегка преувеличил ради литературного эффекта, но все же Гренуйер не отличался элегантной, благопристойной обстановкой, какую представляли себе более сентиментальные поклонники импрессионизма.

Моне и Ренуар были зачарованы как красивым местечком на берегу реки, так и непристойной атмосферой. Сидя на берегу лицом к Камамберу, они завороженно наблюдали, как причудливо преломляется свет на поверхности воды. Чтобы передать эффект ряби, отражающей свет под разными углами, они наносили краску контрастных цветов короткими, отрывистыми мазками. Фигуры же, расположенные на круглой платформе в форме сыра, они обозначали всего несколькими небрежными движениями. Впоследствии, не понимая, что он сделал, Моне описал свою картину как неудачный эскиз – наспех выполненный, незаконченный набросок (примерно в то же время он написал более крупную и более четкую картину на ту же тему, но она пропала во время Второй мировой войны). И все же, изображая физический мир в виде цветного света, раздробленного на дискретные единицы, дробные мазки чистого цвета, а не тщательно смоделированного пространства, двое художников фактически изобрели импрессионизм.

Глава 5. Салон 1870 года

К 1870 году невероятная энергия, бурлящая подобно закипающей воде, как будто оживила и ускорила деятельность всех будущих импрессионистов. Это было время, когда рождался на свет новый способ живописи. Моне и Ренуар продолжали писать на берегу Сены, к западу от Парижа. Базиль тем временем потерял всякое терпение по отношению к Салону и поклялся никогда больше не представлять свои работы на суд жюри. Вместо этого он решил вернуться к проекту, о котором мечтал два года – создать независимую выставку. Дюжина талантливых художников, по его словам, поддерживала его. Они решили арендовать помещение, где можно было бы провести выставку без жюри.

Замысел Базиля легко мог бы обернуться проведением первой выставки импрессионистов, но вмешались обстоятельства. Он передумал и все-таки в последний раз представил работу в Салон. Выставка, которую он предложил, в конце концов состоялась только в 1874 году – самого Базиля к тому моменту уже более трех лет не было в живых.

Пока Эдуард слонялся по городу и возился со своим портретом Эвы Гонсалес, Берта, охваченная душевными терзаниями, правила картины, которые планировала представить на Салоне 1870 года. Одной из них был парный портрет, изображающий Эдму сидящей рядом с их матерью[147]. Это была сильная работа, но накануне завершения приема заявок Пюви де Шаванн вверг ее в замешательство, сказав, что голова мадам Моризо никуда не годится. Она приняла совет, однако, когда пригласила Пюви посмотреть исправленный вариант, тот заявил, что слишком занят, и вместо этого наговорил комплиментов и дал несколько общих советов («расставьте акценты на голове»[148]). Берта не была особенно уязвима к чужому мнению, особенно если дело касалось Пюви («До сих пор несчастья мои были невелики», – писала она Эдме). Но затем, «уставшая, нервничающая», она нанесла визит в мастерскую Эдуарда. Это была суббота, незадолго до крайнего срока подачи заявок. Эдуард поинтересовался, как у нее дела. «Видя, что я сомневаюсь, – рассказывала она, – он восторженно сказал мне: “Завтра, после того как я отправлю свои картины на Салон, я приду посмотреть на ваши, и вы можете мне полностью довериться. Я скажу вам, что нужно сделать”».

Сложные чувства Берты к Эдуарду накладывались на ее неуверенность в собственном творчестве. Эта картина доставила ей больше всего хлопот, и общее беспокойство несколько усиливалось смутным чувством ревности по поводу развивающихся отношений Мане с Эвой Гонсалес. Сам Эдуард, казалось, ничего этого не понимал. Последовавшие события оказались для Берты настолько болезненными, что не забывались еще много лет.

Мане пришел домой к Моризо около часа дня, как и обещал, полный уверенности в себе и в хорошем настроении. Затем они с Бертой вошли в ее мастерскую в задней части дома и встали вместе перед картиной. Изначально Эдуард был настроен весьма доброжелательно. По его словам, картина показалась ему «очень хорошей»; он только заметил, что «чуть хуже вот здесь, в нижней части платья». Прежде чем Берта успела что-то сказать, он схватил кисти и сделал «несколько мазков». Когда Мане взял кисть, чтобы приписать фигуру на картине Базиля «Мастерская на улице Кондамин», тот воспринял это как знак дружбы. Но Берта была в несколько ином состоянии и совсем не ожидала того, что последовало дальше. До этого все шло «очень хорошо», сообщала она Эдме в очередном письме, но затем «начались ее беды»: «Раз уж он увлекся – ничто не может его остановить; он переходит от юбки к корсажу, от корсажа к голове, от головы к фону. Он шутит, смеется как сумасшедший, отдает мне палитру. Потом снова забирает ее; в результате к пяти часам вечера мы сотворили самую красивую карикатуру, какую только можно вообразить». Посыльный, которому было поручено доставить готовую картину из студии в жюри Салона, уже ждал, поэтому Эдуард заставил Берту поставить картину на тележку, и она была отправлена на Салон. «Я пребываю в полном замешательстве, – писала Берта. – Моя единственная надежда, что картину не примут. Мама находит всю эту историю смешной, – добавила она, – я же нахожу ее душераздирающей»[149].

К тому времени, когда Корнели описывала эту сцену в собственном письме, она уже осознала всю серьезность случившегося: «Вчера [Берта] выглядела как человек, который вот-вот упадет в обморок; она огорчает и беспокоит меня; ее отчаяние и недовольство были так велики, что их можно было приписать только болезненному состоянию. Более того, она каждую минуту говорит мне, что скоро заболеет. В последний день она переутомилась до такой степени, что уже ничего не воспринимала, и, кажется, я усугубила ситуацию, сказав ей, что улучшенный Мане вариант моей головы кажется мне просто ужасным. Когда я увидела ее в таком состоянии и когда она продолжала говорить мне, что бросится в Сену, если узнает, что ее картину приняли, я подумала, что поступаю правильно, требуя вернуть картину назад. Я и вернула ее, но теперь мы находимся в новом затруднительном положении – не обидится ли Мане? Он потратил пол воскресенья, чтобы намалевать эту