Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

мощь массовых армий. Однако после того, как потрясения наполеоновской эпохи породили у широких народных слоев стремление к свободе, выяснилось, что национальным армиям Европы приходится вкладывать столько же энергии в подавление внутренних восстаний, сколько в борьбу с внешними угрозами. Чем более автократичен был режим, тем сильнее выражена оказывалась революционная угроза. Кроме того, существовал риск, что республиканские симпатии не только настроят армию страны против ее собственных граждан, но и заразят этими идеями самих военных. В таком контексте верность армии правящей династии приобретала особую ценность. И, поскольку гарантировать лояльность небольшой профессиональной армии было легче, чем массовой, некоторые страны – в том числе и Франция – позволяли своим армиям сокращаться и даже ослабевать. Войскам недоставало финансирования и модернизации, а кроме того, они оказывались изолированы от гражданского населения страны.

Пруссия же не допустила такой ошибки. Вильгельм I души не чаял в своей армии, потому что в 1848 году она подавила местное либеральное восстание. Он делал все возможное для того, чтобы его политика всеобщей воинской повинности не позволила проникнуть в армию бунтарским элементам, но привела бы к более тесному союзу между армией и нацией. В Пруссии не допускалось исключений, освобождающих от всеобщей воинской повинности. Тогда как во Франции Наполеон III ввел систему призыва по жребию, причем мужчины, которым выпадало идти в армию, могли откупиться, чтобы вместо них пошел на службу кто-то другой (так называемая «система замены»). Эта система была удобна для состоятельных людей и привела к тому, что вместо более богатых и образованных в армию обычно шли мужчины из рабочего класса. Республиканцы считали такую систему несправедливой, потому что бедные, по их мнению, платили «налог кровью». Однако, когда были предложены реформы, Тьер выступил против них. Он заявил, что вполне естественно, что мужчин из низшего класса привлекают в армию. По его словам, «общество, где все – солдаты, – варварское общество»[163].

Таким образом, если пруссаки знали, что они могут поддерживать порядок в своих вооруженных силах, то Тьер понимал, что Франция не может быть столь же в этом уверена. Военные успехи Франции в Крыму, в Италии и на Дальнем Востоке повысили престиж армии Наполеона III. И все же французские солдаты – которые были бедны и часто неграмотны – знали, что их в любой момент могут призвать защитить режим от собственного народа. Эта перспектива возмущала многих из них.

В своей самоуверенности французы не считали пруссаков слишком серьезной угрозой. Поэтому победа Пруссии над Австрией при Садове (Кёниггреце) в 1866 году оказалась для них неприятным сюрпризом, а ее последствия для баланса сил в Европе закономерно вызывали тревогу. Эта победа укрепила авторитет прусского генерала Гельмута фон Мольтке: он был сторонником строгой дисциплины, обладал философским темпераментом и мог похвастаться необычайной преданностью своих людей. Под командованием Мольтке Пруссия была готова к войне с Францией еще в 1867 году, а к 1870-му ее армия пребывала в отличной форме.

Во Франции в целом были осведомлены об успехах Пруссии. Наполеон III интуитивно понимал, что победы за границей могут значительно облегчить решение внутренних проблем, поэтому тоже стремился улучшить свою армию. Однако понимал он также и неотложность либеральных реформ, и эти два императива были фактически несовместимы. Либералы, которых он пытался привлечь на свою сторону, с глубоким подозрением относились к любым попыткам укрепить армию, опасаясь, что она снова будет использована против них. В свою очередь многие из тех, кто видел необходимость обновления французских вооруженных сил, тревожились, как бы армия не заразилась радикальными левыми настроениями.

В 1866 году маршал Адольф Ньель, военный министр Наполеона III, убедил императора возродить Национальную гвардию, резервную армию для внутренней обороны, сформированную еще во время Французской революции и распущенную Наполеоном III после переворота 1851 года. Гвардия была восстановлена и разделена на две части: бо́льшую составила Мобильная национальная гвардия – массовая резервная армия, которую при необходимости можно было развернуть по всей стране. Сторонники Наполеона III считали плохой идеей вооружать такое количество людей, учитывая, что среди них, скорее всего, будут республиканцы, пытающиеся настроить армию против правительства. В свою очередь республиканцы, такие как Жюль Фавр, предостерегали от превращения Франции «в казарму». Однако маршал Ньель внимательно следил за внешними угрозами и потому возмущенно отвечал: «Лучше заботьтесь о том, чтобы благодаря вам она не стала кладбищем!»[164]

Тем не менее страх империалистов перед внутренним восстанием был оправдан. Это стало одной из причин того, что, хотя правительство снабжало профессиональную армию винтовками Шасспо, Национальную гвардию, в состав которой вскоре войдут Мане и Дега, держали в беспорядочном, необученном и плохо вооруженном состоянии.

Если бы общество четко делилось на две партии – республиканцев и бонапартистов, – то политическая ситуация во Франции стала бы если не рабочей, то, по крайней мере, более определенной. Но за господство во Франции боролись пять крупных политических групп и множество мелких партий, занимавших промежуточные позиции. В результате страна неумолимо двигалась к анархии.

Первой группой были бонапартисты. Находясь у власти с 1851 года, они хотели сохранить прославленную корсиканскую семейную династию. Время правления Наполеона III было отмечено великими достижениями – прежде всего модернизацией экономики и перестройкой Парижа. Однако поддержка императора хирела тем сильнее, чем больше ухудшалось его собственное состояние. Страдая от мучительной мочекаменной болезни, подагры, артрита, геморроя и невралгии, император с каждым днем выглядел все более смертным[165].

За свержение императора боролись не одна, а две монархические группы. Католические легитимисты хотели восстановить династию Бурбонов, свергнутую в 1830 году, в то время как орлеанисты считали, что июльская монархия Луи-Филиппа (1830–1848) как нельзя лучше выражала чаяния Франции, которой нужна стабильная, конституционная монархия по образцу британской. Тьер в те годы был ярчайшим представителем орлеанистов. Постоянные предостережения, критика и исправления, сделанные этим невысоким, красноречивым старым политиком с тонким скрипучим голосом, подтачивала авторитет императора, как писали его биографы, точно «вода, размывающая камень».

Четвертая группа – умеренные республиканцы – видела в июльской монархии Луи-Филиппа неудачный эксперимент. Они объединились вокруг другой фигуры – адвоката Леона Гамбетты, популярного среди молодежи и особенно среди студентов. Гамбетта, друг и Оливье, и Мане, прославился во время публичного судебного процесса в конце 1868 года. Когда радикальному журналисту Шарлю Делеклюзу было предъявлено обвинение в попытке воздвигнуть памятник противнику переворота Наполеона III в 1851 году[166], Гамбетта выступил с блестящей речью в его защиту, разразившись страстной атакой на легитимность Наполеона III.

Пятая и последняя группа также была республиканской, но более радикальной. Под влиянием революций 1789 и 1848 годов радикальные республиканцы дополнили призыв к Свободе, равенству и братству критическими сочинениями таких мыслителей, как Прудон, Бакунин