Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

же после Седана и теперь быстро приближались к столице. Они планировали осаду. Тем временем Адольф Тьер пытался удержать Францию от распада. В день провозглашения республики он председательствовал на заседании того, что осталось от Законодательного корпуса, призывая его участников не поддаваться искушению выступить против нового правительства. Когда враг идет на Париж, говорил он, сопротивление правительству будет «непатриотичным».

На следующий день он встретился со своими соратниками-орлеанистами и велел им держать принцев подальше от Парижа[180]. Франция не могла позволить себе гражданскую войну, когда самому ее существованию угрожала опасность. Однако не меньше, чем прусское наступление, вмешательство орлеанистов, заговор Бурбонов и бонапартистский реванш, Тьера беспокоило еще кое-что – неизбежность того факта, что Париж во имя защиты собирался вооружить сотни тысяч своих жителей, многие из которых были радикально настроены и нетерпимы к нарушению обещаний. Война между двумя армиями могла бы очень легко перерасти в народную войну, и в нее бы оказалось втянуто все население страны – мужчины, женщины и даже дети.

Дальнейшие события развивались столь быстро, что угнаться за ними было непросто. 5 сентября после девятнадцати лет изгнания в Париж вернулся Виктор Гюго, Гамбетта приостановил действие императорского указа об отправке произведений Лувра в Брест, а Жорж Клемансо был избран мэром Монмартра (XVIII округа Парижа). На следующий день Тьер встретился с британским послом лордом Лайонсом в надежде добиться вмешательства Великобритании и обеспечить перемирие. Эта просьба не была удовлетворена – еще одно из длинной череды дипломатических разочарований.

По всему Парижу развесили плакаты: «Враг наступает. Оборона столицы обеспечена». Город не сегодня, так завтра должен был быть отрезан от внешнего мира, но этого пока еще не произошло. Его жителей как будто бы вот-вот отправят на карантин из-за вспышки чумы. Некоторые поспешили уехать, другие выбрали остаться. На вокзалах толпились люди: парижане, у которых была такая возможность, стремились покинуть город, а иностранцы – вернуться на родину. Однако большинство парижан, по сути, были вынуждены остаться, поскольку им некуда было деться, и бедность не позволяла им сложить с себя все обязательства. В свою очередь в город, спасаясь от наступающей вражеской армии, хлынули фермеры и другие жители окрестностей. Они бродили по улицам с встревоженным и потерянным видом. Стариков и немощных пересаживали в импровизированные инвалидные коляски. Огородники везли на шатких ручных тележках капусту, лук-порей и тыкву. В окрестных лесах организовывались общественные охоты, чтобы местная дичь не досталась пруссакам.

Дороги, ведущие из города, были перекрыты стадами крупного рогатого скота; наиболее непокорных животных тянули за длинные веревки. Вскоре Булонский лес, где Мане и Дега любили наблюдать за скачками, был заполнен стадами из 250 000 овец и 40 000 быков. «На каждом открытом пространстве, вниз по длинной дороге вплоть до самого Лоншана[181], не видно больше ничего – лишь овцы, овцы, овцы!» – писал парижский корреспондент The Manchester Guardian.

Тем временем в город прихромало около 10 000 грязных, измученных солдат, бежавших с поля боя при Седане. Их прибытие, как писал один парижанин, было похоже на то, как «на берег выбрасывает обломки затонувшего корабля». Они должны были присоединиться к 50 000 обученных солдат, что уже находились в городе и разбили лагерь на Марсовом поле, где в 1867 году проходила Всемирная выставка. Берта могла видеть их палатки с террасы позади своего дома.

Приток солдат и жителей окраин, искавших защиты внутри оборонительных стен, привел к тому, что всего за несколько недель население Парижа выросло с 1,5 миллиона до 2 миллионов человек. Однако новое правительство не осознавало, сколько ртов ему придется кормить – и как долго это придется делать. Предполагалось, что это все будет длиться около месяца. На всякий случай власти попытались обеспечить запас зерна, муки и топлива, которого хватило бы на восемьдесят дней. Бланки призвал правительство экспроприировать и справедливо разделить всю еду в городе, однако оно так и не смогло установить нормирование или централизованную систему распределения, которая была бы справедливой для всех.

Вдобавок к профессиональным войскам в распоряжении столицы было также около 100 000 плохо обученных членов недавно сформированной Мобильной гвардии Парижа и еще 90 000 человек, входивших в состав парижского отделения Национальной гвардии. Большинство из них вступили в армию только после объявления войны. Теперь, по мере приближения прусской армии, Правительство национальной обороны объявило призыв еще большего числа новобранцев. Реакция оказалась неожиданной – в скором времени Национальная гвардия разрослась до 350 000 человек. Впечатляла даже просто общая численность войск: всего в регулярной армии, мобильной гвардии и Национальной гвардии теперь состояло более полумиллиона человек. Вскоре город заполнил звук выстрелов, казавшийся зловещим для тех, кто, как и Тьер, по-прежнему опасался восстания радикалов – солдаты тренировались обращаться с винтовками.

Энтузиазм зашкаливал. Тем не менее мало кто из людей с военным опытом верил в способность этих импровизированных сил отразить наступление пруссаков. «У нас много людей, – сказал генерал Трошю, – но мало солдат». Новобранцы Национальной гвардии получали по полтора франка в день. Среди них были Эдуард Мане и Эдгар Дега. Оба художника были патриотами. Оба чувствовали себя обязанными защищать новорожденную республику. Тревожные обстоятельства не отпугнули их, а, напротив, только усилили чувство, что они поступают правильно.

Ренуара призвали в кавалерию и отправили в Бордо. Базиль, в то время находившийся в семейном доме в Монпелье, вступил в армию добровольцем. В конечном счете оба они служили в полках под Парижем. Другие художники – среди них были Курбе, Пюви, Коро, Джеймс (Жак-Жозеф) Тиссо, Фантен-Латур, Мессонье, Гюстав Моро и Анри Руа – решили остаться в столице, как это сделали Мане и Дега. В тот момент все они странным и необъяснимым образом были поставлены перед необходимостью переосмыслить свою жизнь. В чем в такое время заключается долг художника? Сорокатрехлетний Жан-Батист Карпо проводил дни, рисуя повседневную жизнь солдат из своей резиденции в Люксембургском дворце.

Другие художники сделали все возможное, чтобы избежать грядущей катастрофы. В Париже они уже не могли чувствовать себя в безопасности. Один отраслевой журнал даже выпустил предупреждение для художников, интересующихся живописью на открытом воздухе: «Опасно делать какие-либо зарисовки или этюды с натуры. Местным жителям повсюду видятся прусские шпионы». Сезанн скрывался в Эстаке, недалеко от Марселя, где его подозревали в уклонении от военной службы по идейным соображениям. Морис Дени писал: «Когда приезжала военная полиция, мать предупреждала его (Сезанна. – Прим. ред.), и он убегал через черный ход и кустарник, прихватив корзину провизии». Писсарро, у которого был датский паспорт, хотел поступить на военную службу, но мать умоляла его этого не делать. Он бежал из Лувесьена, небольшой коммуны на пути между Парижем и Версалем, незадолго до