Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

дюжина картин Мане была тайно провезена по улицам Парижа. Осада еще не началась, но город уже сильно изменился. Уже затемно вернувшись в свою квартиру на улице Санкт-Петербург, недалеко от площади Клиши, чуть выше по холму от вокзала Сен-Лазар, Мане написал Сюзанне. Вместе с Леоном и матерью Эдуарда она покинула Париж восемью днями ранее. После долгого пути они достигли городка Олорон-Сент-Мари, расположенного у подножия Пиренеев, недалеко от испанской границы. Эдуард хотел поделиться множеством новостей о событиях в Париже, случившихся после их отъезда. «Все женщины очень возбуждены, – писал он. – На Монмартре они хотят организовать женскую полицию и не пропускать мужчин»[188]. Впрочем, поспешно добавлял Мане, им не придется беспокоиться о нем. Он полностью предан своей солдатской судьбе и завтра же явится на службу.

«Скажи Леону, чтобы он вел себя как мужчина»[189], – написал он на прощание.

Неделю спустя Эдуард и его брат Эжен в сопровождении Дега посетили «Фоли-Бержер», где Мане позже напишет одну из своих самых известных картин. Недавно открывшееся кабаре, тогда еще называвшееся «Фоли Тревиз»[190], было превращено в место проведения патриотических собраний, где вслух читались стихи Виктора Гюго. В тот вечер троица пришла послушать выступление некоего генерала Гюстава Клюзере. Эдуард был очарован Клюзере, который участвовал в Крымской войне, собрал иностранный легион для Джузеппе Гарибальди в Италии, затем сражался на стороне северян в Гражданской войне в США, где чудом дослужился до звания бригадного генерала, но в конечном счете, лишившись поддержки, был вынужден сложить с себя командование. Вернувшись во Францию, Клюзере сотрудничал с Михаилом Бакуниным, возглавлявшим анархистов в борьбе с Карлом Марксом за господство в Интернационале.

В тот вечер говорили только «о револьверах и патронах», писал Эдуард, и все же было ясно, что присутствовавшие не доверяют республиканскому правительству и не любят его. «Похоже, что истинные республиканцы планируют свержение [правительства] после войны»[191], – заметил он, оставив открытым вопрос о том, кого имел в виду под «истинными республиканцами».

На следующее утро он отправился на север от квартала Батиньоль с другим своим братом, Гюставом. Там было на что посмотреть. Солдаты, которых еще не распределили по квартирам, разбивали палатки на площадях и вдоль широких бульваров Османа. Братья обогнули холм Монмартр, где разбил лагерь Надар: он был занят подготовкой площади Сен-Пьер к запуску «Нептуна», привязного наблюдательного аэростата, предназначенного для наблюдения за передвижениями прусской армии. Они пересекли Сену по мосту д’Аньер, прежде чем прибыть в Женвилье, где братья Мане совместно владели несколькими имениями. Гюстав был убежден, что враг никогда не дойдет до Парижа, что мир будет заключен раньше, чем это произойдет. Эдуард в свою очередь уже понемногу терял уверенность. «Зрелище весьма грустное, – писал он. – Почти все уехали. Многие деревья срублены. Сжигают все, что можно, – в полях горят стога сена»[192].

В тот же вечер Эдуард отправился с Эженом еще на одну встречу, на этот раз в Белльвиль, центр республиканского радикализма. Организаторы зачитали список постоянных участников, покинувших Париж перед предстоящим нападением. Кто-то предложил развесить их имена на плакатах по всему городу и конфисковать их имущество и активы «в пользу нации». Эдуард никак не прокомментировал это в своем письме к Сюзанне, признавшись только, что ему одиноко. Было очень грустно каждый день возвращаться в пустой дом. Особенную тоску нагонял вид двух фортепиано. Эдуард знал, что Сюзанна будет по ним скучать – по возможности прикоснуться к клавишам; по тому спокойному, сосредоточенному состоянию, в которое они ее погружали; по самой музыке. Игра на этом инструменте была частью ее повседневной жизни. Они впервые ощутили близость благодаря фортепиано, и Сюзанна играла почти на каждом из еженедельных салонов в их доме. Эти воспоминания, такие недавние, внезапно стали похожи на призрачные картины из прошлого – теперь столь же далекого, как, например, Япония. Эдуард пообещал, что, если квартире будет угрожать прусский обстрел, он перевезет оба инструмента в более безопасное место, в дом их друга Жюля де Жуи (хотя и поспешил добавить, что не думает, что какие-либо снаряды долетят так далеко). Он знал, как тяжело было Сюзанне покинуть дом, поэтому попытался заверить ее, что они приняли правильное решение. «Прежде всего, – писал он, – сейчас женщина только стесняет мужчину… Да и очень немногие женщины решили остаться здесь»[193].

Это было не совсем так. Большинство парижанок не имело ни возможности, ни средств куда-либо уехать. Тем же немногим, у кого все это было, тоже давалось непросто принятие решения. Берта оказалась одной из таких женщин. Эдуард и Эжен посетили дом Моризо в субботу, через несколько дней после отъезда Сюзанны. После обмена приветствиями разговор почти сразу же перешел к последним новостям. Все они слышали о сценах, развернувшихся на железнодорожных вокзалах. Все были потрясены, хотя и не показывали этого. Каждая новость, каждый слух, которым они обменивались, только усиливали тревогу. Когда они прощались, никто не знал наверняка, как все сложится и когда они увидят друг друга в следующий раз.

Примерно в те же дни Эдуард пожаловался также уехавшей Эве Гонсалес: «Париж – жалкое зрелище. Я думаю, что мы, несчастные парижане, скоро будем свидетелями ужасных событий. Если не вмешается Европа, будут смерть, пожары, грабежи и резня»[194].

Два дня спустя Корнели написала Эдме и Ив, находившимся со своими семьями на юго-западе Франции. Она сказала, что хотела бы, чтобы Берта была со своими сестрами, а не с ней в Париже. Эдуард и Эжен напугали ее своими речами: «Вы же знаете, что они видят все в самом черном свете»[195]. Сама она не могла поверить в худшее. «Дело в том, что ничто и никогда не заканчивается так хорошо или так плохо, как можно было бы ожидать»[196]. Однако, когда она сказала то же самое Берте, та отругала ее за беспечность. Ей пессимизм Эдуарда казался вполне заслуживающим доверия.

К четвергу, 15 сентября, Мольтке основал штаб-квартиру на Марне[197] в Шато-Тьерри, менее чем в 65 км к востоку от Парижа. К следующему воскресенью во французскую столицу перестала приходить почта. Эдуард спал на соломе у укреплений. Тьер в Лондоне умолял об иностранной помощи. Виктор Гюго выпускал памфлеты и произносил воодушевляющие речи, обращенные к французскому народу. На холме Монмартр друг Гюго и Эдуарда Надар готовился перейти от привязных наблюдательных аэростатов к воздушным шарам, которые могли бы парить над прусскими позициями.

Восемнадцатого числа Берта написала Эдме, не зная, дойдет ли до нее письмо: «Я решила остаться». Она объяснила это тем, что «ни отец, ни мать не сказали мне твердо, чтобы я уехала». По словам Берты, ее родители