Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

к ужасающей нехватке продовольствия, обмундирования и основного снаряжения. Французские солдаты были истощены, разочарованы и деморализованы еще до того, как вступили в бой. Вынужденные преодолевать огромные расстояния туда и обратно без видимой цели и самостоятельно добывать себе пропитание, французские войска быстро потеряли веру в своих командиров. Процветали пьянство, неповиновение и мародерство. Печально известно, что единственными картами, оказавшимися в распоряжении офицеров, были карты Германии. Они так никому и не понадобились – после ряда поражений стало ясно, что война будет вестись исключительно на французской территории.

Евгения убедила мужа взять на себя полное командование армией, оставив ей контроль над правительством в Париже. В конце июля, через неделю после объявления войны, больной император уехал в Мец, чуть больше чем в 300 км к востоку от Парижа. К сожалению, как военный стратег Наполеон III не мог сравниться со своим дядей. Более того, его рассудок был омрачен постоянной болью от камня в мочевом пузыре. Даже сесть на лошадь для него было большим мучением.

Второго августа, не обращая внимания на концентрацию прусских войск в других местах, французы двинулись через границу в город Саарбрюккен. Они легко сокрушили оборону города, но эта победа оказалась в итоге бессмысленной. В течение следующих нескольких дней французы вступили в ряд сражений. Под Висамбуром 6000 солдат были пойманы в смертельную ловушку 50 000 пруссаков. Под Фрёшвиллером французские войска под командованием маршала Патриса де Мак-Магона могли бы одержать победу, но из-за численного перевеса врага сражение обернулось кровавой бойней. На погребение убитых ушла неделя. Пограничные столкновения теперь переместились на запад, поскольку французские войска, расколотые надвое прусским наступлением и, как писал Золя, «подхлестываемые бешеным вихрем паники»[175], отступали. Отрезанные от снабжения, они были просто уничтожены. Непродуманные стратегические решения и ошибки в переброске резервных войск сыграли в этом не меньшую роль, чем проигранные битвы – многие войска даже не участвовали в боевых действиях. В середине августа французская армия под командованием маршала Франсуа Ашиль Базена, ветерана Мексиканской кампании, находилась в Меце, окруженная пруссаками, в то время как бо́льшая часть остальной армии во главе с маршалом Мак-Магоном и Наполеоном III была загнана в ловушку в 128 км к северо-западу, при Седане.

В Париж прибыла депеша с ложными известиями о славных победах. Слухи вначале распространились на Парижской бирже, дальше новость разнеслась во всех направлениях, как лесной пожар при порывистом ветре. Тысячи людей вышли на улицы. «Генерал Мак-Магон разбил пруссаков и взял в плен 25 000 человек, в том числе наследного принца!» – слышал Людовик Галеви, оперный либреттист, близкий друг Дега. Примадонна, мадам Сасс, встала в своей карете и спела «Марсельезу», а толпы размахивающих флагами присоединились к хору. Но затем, столь же быстро, распространился слух о том, что сообщение оказалось ложным.

Горькая правда в конце концов выплыла наружу. Армия потерпела поражение на границе и беспорядочно отступала. «Какой крах! Какое падение! Какая беда!»[176] – с мукой писал Гюстав Флобер Жорж Санд. «Как желал бы я умереть – лишь бы не думать о происходящем»[177]. Положение было ужасным. «Если не произойдет чуда, – писал Галеви, – мы погибнем. Это конец империи. Можно, конечно, и не быть особенно против, но вдруг это также означает и конец Франции?»

Глава 7. Сон Коро

На следующий день после поражения французов при Фрёшвиллере Оливье – некогда пацифист – объявил военное положение. Наполеон III, который к тому времени уступил верховное командование Базену, отступал из Меца к лагерю армии в Шалоне (Шалон-сюр-Марн, ныне Шалон-ан-Шампань), в 160 км к востоку от Парижа. Зная, что присутствие императора в столице может спровоцировать восстание, Евгения убеждала мужа не возвращаться. Однако даже в его отсутствие Париж сотрясали слухи о восстании. Большинство парижан были патриотами, не желавшими видеть, как Пруссия побеждает Францию; они, как и другие их соотечественники, предполагали, что военные неудачи окажутся временными, что Франция в конечном счете одержит победу. Но многие надеялись еще и на то, что военные неудачи Наполеона III станут катализатором событий, уже давно казавшихся неизбежными, – катализатором возрождения республики, которую задушил переворот 1851 года.

Через неделю после Фрёшвиллера в рабочем пригороде Парижа Ла-Виллет сто вооруженных агитаторов, подозреваемых в приверженности к бланкистам, устроили беспорядки. Реакция правительства была решительной: сорок три человека были арестованы, а четверо казнены. Тем временем Оливье, занимавший пост министра юстиции чуть более полугода, понял, что ему нужно уйти в отставку. Евгения заменила его убежденными империалистами во главе с генералом и государственным деятелем графом де Паликао (Шарль Кузен-Монтабан).

Страсбург, расположенный к востоку от Меца, был осажден пруссаками; столица готовилась разделить его участь. Генералу Луи-Жюлю Трошю, назначенному губернатором Парижа, поручили организовать оборону города. Работа началась незамедлительно. Деревья в парках были вырублены, а сотни тысяч голов овец и крупного рогатого скота согнали из окрестностей в Булонский лес. На открытом заседании Законодательного корпуса Тьер предупредил, что скоро под стенами Парижа развернется битва.

Родители Берты, Тибюрс и Корнели Моризо, столкнулись с дилеммой: остаться ли им в своем доме в Пасси или искать убежища в сельской местности? Берта, как незамужняя женщина, живущая со своими родителями в богатом пригороде, имела весьма отдаленное, смутное представление о происходивших событиях. Ей приходилось довольствоваться теми новостями, которые родители считали нужным донести до нее. В доме царила странная новая, даже напряженная атмосфера, которая подействовала на всех отрезвляюще: за внешней сосредоточенностью скрывались недоумение и растерянность. Берта беспокоилась за свою мастерскую. Ей нужно было знать, что будет с ее холстами, мольбертами, кистями и красками, если ей придется покинуть Пасси. Кроме того, она чувствовала себя странно ненужной, к ней будто относились как к ребенку – девочке-подростку, сидящей на ступеньках и подслушивающей спор взрослых.

Императрица Евгения тоже беспокоилась о судьбе произведений искусства, хозяйкой которых себя считала, – в ее случае это была коллекция Лувра. Затворившись во дворце Тюильри (который был соединен с Лувром), она приказала охваченным паникой кураторам снять со стен величайшие шедевры музея и отправить их в Брест на хранение. Два поезда с картинами покинули город; Эдмон де Гонкур пишет о том, как встретил человека, которому было поручено сопровождать третий, отправлявшийся на следующее утро. Его коллега «проливал горькие слезы» над «Прекрасной садовницей» Рафаэля, «словно над дорогой покойницей, чей гроб сейчас заколотят». Картина, которую боготворили такие классики французской живописи, как Пуссен, Давид и Энгр, была извлечена из рамы, скатана в трубку и помещена в ящик. В тот вечер после обеда Гонкур отправился на вокзал Монпарнас, где увидел ящики, в которых хранилась «Венера дель Пардо» Тициана и множество других шедевров