Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

того, как туда пришли прусские войска. Солдаты разграбили его дом, сняли с подрамника картину, на которой были изображены какие-то елки или сосны, и использовали ее в качестве кухонного фартука, а затем выбросили в навозную кучу. Писсарро и его беременная возлюбленная Жюли Велле переехали к друзьям, художнику Людовику Пьетту и его жене Адель, в Монфуко, где в октябре Велле родила их третьего ребенка, дочь Адель Эмму. Увы, девочка умерла всего через несколько дней. В конце концов пара добралась до Лондона, где в начале декабря Писсарро встретился со своей матерью, которая бежала туда раньше них, а также с Моне.

Семья Моне купила для него освобождение от военной службы. Осень он провел с Камиллой и их маленьким сыном Жаном в Трувиле на побережье Нормандии, наслаждаясь своего рода медовым месяцем (и одновременно скрываясь от кредиторов). Он в одиночку отправился в Гавр, а затем пересек Ла-Манш и попал в Англию, где в октябре к нему присоединились Камилла и Жан.

Ночью 9 сентября Камилю Коро – бывшему учителю Берты и постоянному гостю в ее доме – приснился сон. Ему снилось, что враг вошел в Париж и поджег его. Клубы дыма вздымались вверх, рассеиваясь сильным ветром и превращаясь в серо-белый густой туман. Город был разрушен. Едва проснувшись, семидесятичетырехлетний художник попытался нарисовать свое видение. Возникшая из его бешеных мазков сцена была незавершенной и казалась апокалиптической. «Париж в огне, словно затопленный океаном пламени», – писал его друг Альфред Робо, перефразируя слова самого Коро. Справа можно разглядеть купол церкви Святой Женевьевы[182], названной в честь покровительницы города. Фигура, летящая справа по небу, – это Истребляющий Ангел, покидающий сцену. Его работа здесь закончена. В центре картины – гигантская фигура, возвышающаяся над горизонтом и с факелом в правой руке. В глазах «папы Коро» – чей родной Виль-д’Авре, расположенный по дороге из Парижа в Версаль, был разрушен и разграблен во время осады – она олицетворяла Францию, «стоящую посреди разрушенного города и обещающую все исправить». Всеми любимый и харизматичный Коро усердно трудился в течение следующих месяцев, чтобы помочь бедным и нуждающимся пережить осаду. Свою картину «Сон»[183] он до конца жизни хранил, спрятав в углу своей мастерской. К тому времени он уже давно убедился, что сон оказался вещим.

Чтобы осадить Париж, прусская армия должна была взять его в кольцо длиной 80 км, для чего Мольтке потребовалось бы задействовать почти всех своих солдат. Укрепления вокруг Парижа были построены между 1841 и 1846 годами в соответствии с планом, разработанным самим Тьером. Они по-прежнему были известны как Тьерская городская стена. Город был окружен девяносто тремя выступающими бастионами, соединенными девятиметровой каменной стеной. За стеной находился ров, а на внешней его стороне – шестнадцать фортов, расстояние между которыми составляло от 1,6 до 4,8 км. Форты были несколько устаревшими – за тридцать лет, прошедшие с их постройки, дальнобойность пушек удвоилась. И все же они были размещены на крайне выгодных позициях – особенно неприступный форт Мон-Валерьен, на вершине холма в Сюрене, к западу от Булонского леса. Каждый форт был вооружен пятьюдесятью – семьюдесятью тяжелыми орудиями. Чтобы улучшить оборону, Трошю нанял 10 000 рабочих для рытья траншей в менее защищенных районах. Все предполагаемые подъездные пути были заминированы – на них устанавливались мины с электрическими детонаторами, сеть катакомб была перекрыта, а на Сене встали на якорь баржи, чтобы затруднить противнику доступ по воде. По всему городу рубили деревья – древесина использовалась как топливо и для строительства баррикад.

Горожане, жизнь которых внезапно встала на военные рельсы, чувствовали себя вполне уверенно. 13 сентября, менее чем за неделю до начала осады, войска, собранные в Париже, явились на смотр Трошю, предназначенный в первую очередь для поднятия боевого духа. Даже Гонкур, склонный к язвительному цинизму, был тронут тем, как «объединившись, простой народ и буржуа стали вдруг солдатами, готовыми плечом к плечу идти на смерть». Он видел, как «рядом с сюртуками движутся в строю рабочие блузы», а «рядом с безбородыми юнцами – седовласые старики». Заметив солдат, державших за руку проскользнувших к ним малюток-дочерей, он спросил себя, «не свершится ли одно из тех чудес, что приходят на помощь народам, охваченным порывом горячей веры»[184].

В пятницу, 16 сентября 1870 года, Эдуарду Мане предстояла непростая задача. На следующий день он должен был явиться на военную службу и потому решил закрыть свою мастерскую на улице Гюйо, что не могло его не печалить. Лучшие картины Мане перевезли на тележке к его другу Теодору Дюре на хранение. Накануне он послал Дюре записку, в которой перечислил, какие холсты отправляет ему. В этот список вошли полотна, являющиеся сегодня одними из самых знаменитых работ Мане. Готовить их к транспортировке было особенно тягостно – Мане любил эти картины. И все же он не мог (неоднократно) не задаваться вопросом – почему они не нашли покупателей?

Дом Дюре не был музеем, но там было свободное место. Его семья владела коньячным бизнесом, а сам Дюре был соучредителем республиканской газеты La Tribune. Он и Мане подружились в Мадриде, когда Эдуард приехал туда в 1865 году. В 1868 году он написал портрет Дюре в полный рост в стиле Веласкеса, а в мае 1870 года, всего четыре месяца назад, уже Дюре написал хвалебную рецензию на работу Мане. Конечно, все это уже принадлежало другой эпохе – времени, когда заграничные путешествия, выдумки, костюмы и игра в искусство все еще казались возможными и вполне уместными.

Записка Эдуарда к Дюре написана очень живо: «Мой дорогой Дюре, – начиналась она. – Я посылаю Вам картины, которые Вы предложили приютить на время осады»[185]. Первой в списке шла «Олимпия», картина, про которую Поль Валери позже скажет: «Это скандал, идол, это сила и публичное обнажение жалкой тайны общества»[186]. Эта почти двухметровая картина, возможно, несколько подозрительно торчала из повозки. Четвертой в списке значится картина почти такого же размера (но ориентированная вертикально, в отличие от горизонтальной «Олимпии»). Это «Балкон» – первая картина Эдуарда, где изображена Берта. «Отдых», второй ее портрет, завершает этот список под названием «Мадемуазель Б.». На эту картину, как и на прочие одиннадцать, не нашлось покупателя.

Итак, Эдуард закрывал мастерскую и упаковывал свои картины, чтобы перевезти их через весь Париж туда, где, как он надеялся, они будут в большей безопасности. «В том случае, если я буду убит, – нацарапал он на полях справа от списка, – я завещаю вам на выбор “Лунный свет” или “Чтение”. Если вам больше нравится “Мальчик, пускающий мыльные пузыри”, возьмите его»[187]. На следующий день эта