Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

из Парижа. Срочность ощущалась остро, поэтому 22 сентября ему было поручено подготовить «Нептун» к запуску. Всю ночь команда волонтеров латала дыры ватой и покрывала растрескавшиеся швы резиновым клеем. В семь утра Рампон-Лашен прибыл на место в фиакре, нагруженном брезентовыми мешками. В них было 125 кг почты.

Час спустя «Нептун» начал подниматься в воздух. Оставшийся один в корзине со своим драгоценным грузом, пилот Жюль Дюруоф кричал прощальные слова, глядя вниз на толпу, которая подбадривала его и махала ему. Он перерезал швартовочные тросы и высыпал мешок с балластом. Воздушный шар взмыл в небо, быстро поднявшись на высоту более чем полтора километра. Конечно, стоило бы подниматься помедленней – шар был необычайно хрупким. Однако почта была тяжелой, и важнее всего было набрать высоту – главной заботой Дюруофа было уйти из зоны досягаемости прусских орудий. «Нептун» дрейфовал на юго-запад. Вскоре он пролетел над крепостью на вершине холма в Мон-Валерьене, зависнув над прусскими позициями, которые показались Дюруофу «кучкой черных муравьев». Пруссаки открыли огонь.

В то время никто не знал, какова в действительности дальнобойность прусских винтовок. Только позже, как писал Ричард Холмс в своей книге «Падение вверх», было установлено, что на расстоянии более 1066 метров их пули были безвредны[207]. Таким образом, расчет Дюруофа относительно высоты оказался верным. И все же он ощущал вибрацию в воздухе, когда под ним проносились пушечные снаряды. На столь явное проявление интереса со стороны пруссаков Дюруоф ответил остроумной выходкой – он разбросал из корзины визитные карточки, на каждой из которых было напечатано «Фотомастерская Надара» и написано (рукой самого Надара): «Привет кайзеру Вильгельму и господину фон Бисмарку». Теперь можно было наблюдать, как карточки зигзагом падают на землю, а в некоторых случаях и в реку – куда, казалось, вслед за ними вот-вот угодит и сам «Нептун». Какое-то время уланы – внушавшая ужас прусская кавалерия – преследовали воздушный шар, но в конце концов сдались на очередном повороте Сены.

Пролетев около трех часов и покрыв около 100 км, «Нептун» приземлился недалеко от Эврё, на территории замка Краконвиль (Нормандия). Было одиннадцать часов утра. Согласно изначальным инструкциям, Дюруоф должен был передать свой груз генералу или префекту. Однако недалеко находилась железнодорожная станция, и он решил сесть на поезд прямо в Тур. Там о его героическом воздушном путешествии было объявлено в официальном бюллетене, в котором опубликовали также краткий обзор новостей из Парижа и личное послание Гамбетты г-ну Кремье, главе временной делегации в Туре. В послании, опубликованном газетами по всей Франции, говорилось, что Париж готов к героическому сопротивлению и сможет продержаться всю зиму. Добавлялось: никаким прусским сообщениям о разногласиях в городе верить не следует.

Второй воздушный шар успешно вылетел из Парижа два дня спустя, когда Берта написала Эдме. Она сообщала, что привыкает к пушкам. И все же было страшно находиться в Пасси, так близко к укреплениям. Угрожала ли им опасность от крупповских орудий? Никто не знал, но на тот момент, как отметила Берта, моральный дух поднялся. Париж казался хорошо защищенным. Первые полеты на воздушном шаре увенчались успехом. Огорчало то, что она понятия не имела, когда и как снова получит вести от Эдмы.

В тот же день Эдуард написал Сюзанне, выразив аналогичную смесь оптимизма и тревоги. Его мучило, что жена не получает от него вестей. Он слышал, что воздушный шар собирались запустить на следующий день: «Завтра должен подняться воздушный шар, с которым отправят почту. Я надеюсь, она дойдет до вас». Он и оба его брата были здоровы и бодры. По его словам, «ничего нельзя предсказать наверно, но для защиты Парижа будет сделано все. Если провинция придет нам на помощь – я думаю, мы покончим с пруссаками»[208].

С того момента полеты на воздушном шаре совершались каждые два-три дня. Многие из них несли письма от Эдуарда, Берты и Корнели. Еще на первом воздушном шаре и сам Надар отправил несколько страниц, написанных в его круглой палатке на площади Сен-Пьер, включая открытое письмо в лондонскую газету The Times. Когда в Туре клерки переписали письмо, его отправили поездом в Гавр, довезли на пароходе до Дувра, а затем передали на ночной экспресс Королевской почты до Лондона. 28 сентября оно было опубликовано в специальном выпуске The Times, посвященном осаде Парижа (к большому огорчению Франции, письмо включало подробные карты системы обороны Парижа, которые Мольтке внимательно изучил). Надар знал, что англичане в целом не симпатизируют Франции в ее нынешнем затруднительном положении. В конце концов, это Франция объявила войну Пруссии, а не наоборот. Кроме того, многие британские наблюдатели считали Париж логовом декаданса и разврата. Так что Надар пытался вернуть утраченные симпатии. Он изобразил пруссаков неразумными, жестокими и виновными в том, что они «перегибают палку». Победив французскую армию, они теперь намеревались, писал он, наказать ее мирных жителей. Более того, в своих новых, стесненных обстоятельствах Париж показал себя достойным того уважения, в котором ему прежде отказывалось: «Я могу только желать, сэр, чтобы вы смогли увидеть нынешний Париж, внезапно и неожиданно преображенный и возрожденный и теперь стоящий в полном одиночестве перед лицом величайшей опасности. Город наслаждений и легкомыслия стал безмолвным, помрачнел и посерьезнел»[209].

Когда Эдуард не дежурил на крепостных валах, ему разрешалось вернуться в дом на улице Санкт-Петербург. В письмах к Сюзанне и матери, а также к Эве Гонсалес он жаловался, что не может пить кофе с молоком, а мясные лавки работают только лишь три дня в неделю. Он рассказывал об очередях у магазинов, в которых стояли с четырех часов утра: «Мы только раз в день едим мясо, и я думаю, что так же делают все парижане»[210], – писал он. И все же каким-то образом все это странно раззадоривало. Более того, Эдуард ощущал определенный оптимизм. Он считал, что пруссаки, должно быть, сожалеют о своем решении осадить Париж.

Эдуард всегда любил гулять по Парижу. Он был проницательным наблюдателем, наблюдателем почти сверхъестественно чутким к классовым отличиям, женской моде и всевозможным деталям. Ему и самому нравилось, когда его замечали. До войны он носил цилиндр и светлые кожаные перчатки и всюду ходил с тростью. Кроме того, Эдуарду нравилось обезоруживать людей своей непринужденностью. Так, будучи в гостях, он мог не задумываясь усесться на полу, скрестив ноги, как ребенок.

Теперь же, когда Мане шел от своего дома в IX округе в XVII, чтобы навестить Берту и ее родителей, он пересекал по дороге VIII, и город поражал его. Раньше Эдуард не раз ходил этим путем – как правило, это занимало около