Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

class="a">[224]. «Арман Барбес» не успел долететь так далеко, и теперь он скользил над густо заросшей лесом местностью Компьень, недалеко от коммуны Эпинёз. К тому моменту, несмотря на то что Гамбетта и его спутники все еще были в опасности и находились в воздухе уже в течение четырех с половиной часов, они не удалились от Парижа даже на 60 км. Поскольку они не видели своих преследователей, Трише решил снова попытаться совершить аварийную посадку. Он хотел посадить шар на открытую площадку, но, к сожалению, промахнулся, и корзина воздушного шара врезалась в дуб.

В последовавшем хаосе Гамбетта оказался висящим на веревке вниз головой, высоко над землей. На место происшествия прибыли местные жители, явно настроенные подозрительно и враждебно. Только когда Гамбетта отчаянно замахал триколором и закричал: «Да здравствует Республика!», ему удалось убедить их, что он и его товарищи-воздухоплаватели не пруссаки. Им помогли быстро распутать веревки, усадили (вместе с почтой) на телегу с сеном и повезли в ближайшую деревню. В постоянном страхе, что пруссаки преследуют их по пятам, они отправились в Эпинёз – где Гамбетта узнал и приветствовал мэр города, – а затем в Амьен. По дороге руку Гамбетте перевязали, но он все же казался бледным и слабым, глаза закатились. Вскоре, впрочем, его удалось привести в чувство, и когда его сознание прояснилось, он выпустил почтового голубя, чтобы весть о его благополучном прибытии дошла до Парижа.

Воздухоплаватели переночевали в Амьене, после чего их посадили на поезд до Руана, где они высадились на вокзале и были встречены толпами кричащих под дождем людей и парадом новобранцев Национальной гвардии. Здесь, на вокзале, Гамбетта произнес одну из тех редких речей, которые выходят за рамки простой риторики, потому что все присутствующие осознают, сколько поставлено на карту. Как говорил Гамбетта, Париж рассчитывал на провинцию. «Если мы не можем заключить договор с победой, – заявил он, – давайте заключим договор со смертью»[225].

Затем поезд доставил его в Тур.

Глава 9. Очередь в мясную лавку

Хотя парижане, возможно, и чувствовали единение в сопротивлении прусским захватчикам, во многих прочих отношениях они оставались разделены. Часть населения была достаточно зажиточной. Хотя такие горожане и испытывали тревогу наравне со всеми, большинство при этом имело прислугу, деньги в банке и поддержку семьи. Именно они вели дневники и писали письма, и в основном до нас дошел именно их коллективный рассказ об осаде Парижа. Другая же часть парижан являла собой людей столь же встревоженных, но при этом бедных, голодных и дрожащих от холода. Они жили в тесноте и зачастую в антисанитарных условиях. Их истории остались неизвестными, потому что они не вели дневников и не писали посмертно опубликованных красноречивых писем. Они знали, что пруссаки пытаются победить и унизить их, но были в куда меньшей степени уверены, что новое республиканское правительство способно как-то с этим справиться.

Тем временем Париж утратил весь свой лоск. Для столь яркого города, жадного до зрелищ, это было все равно что вдруг превратиться в собственную противоположность. Театры и кабаре закрылись. Железнодорожные станции выглядели жутковато пустыми. Женщины каждый день часами стояли в очереди за едой. Мужчины по вечерам посещали собрания, где разговор плавно переходил от войны к арендной плате, нехватке продовольствия, больным детям и исчезновению рабочих мест. Окружающие Париж городские стены[226] напоминали Теофилю Готье «слишком туго затянутый ремень»[227]. По мере наступления осени и приближения холодов беспокойство усиливалось. Чтобы отогнать тревогу, многие стали злоупотреблять алкоголем. В начале октября мясо стали отпускать в соответствии с высчитанной нормой. Переживать голод было непросто, но все время ждать, когда что-то изменится, оказалось еще сложнее. Натан Шеппард, англичанин, переживший осаду, писал о «невыносимом напряжении ожидания»[228]. «Существует всепроникающее ощущение, – писал он, – чего-то, что должно и может произойти в любой момент. Это дает ощущение нереальности всей жизни. <…> Твердая земля словно превращается в дым и уходит из-под ног. <…> Такова внутренняя жизнь осады»[229].

Франция начала войну и проиграла ее. У нее было новое правительство. Великий город изменился до неузнаваемости. И все же для Берты Моризо многое оставалось таким, как раньше. Она все еще была une vieille fille, почти тридцатилетней старой девой. Она все еще жила в родительском доме. К чему сводилась вся ее прошлая жизнь? К бесформенному малярному халату, висевшему в пыльном шкафу. Теперь она чувствовала себя более стесненной и в большей степени запертой, чем когда-либо прежде. Все надежды на то, что она может достичь успеха в живописи, что сможет зарабатывать на этом деньги; все пьянящие удовольствия светской жизни, дружба с Мане и Дега, отношения с Ризенерами, с Марчелло, с Пюви и другими – все рассеялось как дым.

Тем временем она болела и теряла вес. Корнели стала беспокоиться о том, что и как она ест. Уже не впервые психологическое состояние Берты влияло на нее таким образом. Обычно жизнерадостная, умная и легковозбудимая, она временами бывала склонна к депрессии. Теперь, когда световой день стал короче и ощутимо похолодало, ее охватило чувство тщетности жизни.

Если Берту осада заставила чувствовать себя в изоляции, у многих других женщин она, напротив, пробудила новое чувство солидарности. Возмущенные тем, что военный конфликт угрожает их домам, школам их детей, самой структуре их повседневной жизни, они объединялись в комитеты и выступали в качестве медсестер в мобильных госпиталях (фр. ambulancières) и работниц солдатских столовых (фр. cantinières). Школьная учительница Луиза Мишель, возглавлявшая женский Комитет бдительности Монмартра, была в числе завсегдатаев и ярких ораторов на собраниях «Красного клуба»[230]. В свою очередь писательница и автор дневников Жюльетта Адам (урожденная Ламбер), находившаяся на другом конце социального спектра, основала полевой госпиталь в здании Парижской музыкальной консерватории. Здесь работало двадцать женщин из высших и низших слоев общества: работниц, лавочниц, художниц и буржуа. «Вместо того чтобы сидеть дома, размышляя о своих бедах и истязая свой дух, – писала Адам, – эти женщины собираются вместе, чтобы работать для раненых; самые смелые поддерживают более слабых. Мы говорим о войне, осаде, правительстве, газетах. Они находят здесь пищу для размышлений. Все они благодарят меня за нравственное благо, которое я им оказала, вытащив их из изоляции… Нужно работать, это отвлекает»[231].

Берте, увы, недоставало ни компании, ни цели, ни возможности отвлечься. Она была художницей, а не общественным деятелем. Парализованная неуверенностью в себе, с пошатнувшимся здоровьем и все еще ошеломленная столь стремительным поворотом событий, она тосковала по обществу своей сестры – и по своей мастерской.

Тем временем