Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

они могут ей для этого предложить. Они отправили на переговоры радикального республиканца и редактора Анри Рошфора в надежде, что тот окажется более убедителен, но Рошфора освистали и даже осыпали угрозами. Ситуация была тупиковой и затягивалась, поскольку толпа снаружи жаждала крови, а кабинет министров внутри обсуждал возможные сроки выборов. В конце концов в зал ворвался Флуранс, подталкиваемый возбужденной толпой; за ним последовали Бланки, Делеклюз и Феликс (Гюго, благоразумно отказавшись от перспективы возглавить переворот, держался в стороне). Расхаживая взад и вперед по столу для совещаний, размахивая турецким ятаганом, Флуранс объявил о свержении правительства и начал отдавать приказы. Однако это его заявление превратилось в затяжной спор о том, кто должен взять руководство в свои руки, а толпа внизу все более входила в раж. Люди словно забыли о цели протеста и вместо этого начали грабить и ломать мебель, даже порвали план Парижа, нарисованный бароном Османом. Они, спотыкаясь, поднялись наверх, ворвались в зал и, не узнав Бланки, толкались и донимали шестидесятипятилетнего социалиста, заставив того съежиться в углу.

Трошю был теперь пленником, однако это его, казалось, нисколько не смущало. Попыхивая сигарой, он отказывался уступить власть своего правительства. Вместе с тем он не угрожал повстанцам, и к ночи, когда на улице шел сильный дождь, «переворот» превратился в фарс. В этой суматохе один из министров, Эрнест Пикар, смог ускользнуть незамеченным. Он отправился на Вандомскую площадь, где отдал приказ батальонам Национальной гвардии, лояльным правительству. К восьми тридцати вечера они отбили Отель-де-Виль, и переворот завершился.

И все же события 31 октября были не лихорадочным сном, а скорее предвестниками будущих событий. Ощутимым был и их непосредственный эффект. Когда на следующий день Тьер вернулся в Версаль, чтобы передать Бисмарку предложение о перемирии, тот отказался вести переговоры. После капитуляции Базена Бисмарк осознавал превосходство своей армии. Более того, не было никакого смысла вести переговоры – как он сказал Тьеру, – потому что он не мог быть уверен, что переговорщики останутся у власти. Случившееся прошлой ночью восстание слишком ясно показало это.

Тьер был в ярости – однако знал, что это правда. Происходило именно то, чего он отчаянно хотел избежать. 5 ноября он вернулся в Париж для секретных переговоров, убеждая Трошю и Фавра принять жесткие условия Бисмарка. Было бы глупо ждать, сказал он, пока Луарская армия Гамбетты придет на помощь. Если Гамбетта потерпит неудачу (что крайне вероятно), Франция будет вынуждена согласиться на еще более жесткие условия. К тому же кто знает, какие еще неприятности за это время могут устроить радикалы? Как бы то ни было, правительство в Париже висело на тончайшем волоске. Но убеждения Тьера уже были напрасны – 6 ноября Бисмарк и вовсе прервал переговоры.

«Таким образом, война будет продолжаться и станет еще хуже, чем раньше, – писал Эдуард 7 ноября, сообщив Сюзанне о провале мирных переговоров. – Я часто жалел, что отослал тебя из Парижа, но теперь я рад, что сделал это»[240].

Большая часть ноября прошла будто в странном, дурном сне. Еще три месяца назад Париж Второй империи – чудесный, отвратительный, разгульный карнавал – был чем-то совершенно реальным; теперь он казался лишь далекой выдумкой. Жизнь с каждым днем становилась все мрачнее. С резким похолоданием стала ощущаться нехватка дров и угля. Попытки организовать какую-либо форму справедливого распределения продовольствия позорно провалились. Спекуляция стала обычным явлением. Перед Отель-де-Виль расположился «крысиный рынок». Более крупные и мясистые грызуны продавались по 60 сантимов за штуку, в то время как обитатели канализации стандартного размера стоили 30 или 40.

На гравюре Мане «Очередь перед мясной лавкой» изображена извивающаяся, импровизированная очередь из женщин под зонтиками, ожидающих входа в заведение, упомянутое в названии. Штык, виднеющийся за зонтиками, слева от двери, говорит о том, что магазин находится под охраной. Одна деталь гравюры выглядит слишком экономично и радикально даже для Мане – двери лишь слегка приоткрыты, и за ними видна черная вертикальная полоса, обозначающая затемненный интерьер лавки. Здесь то ли находятся, то ли нет те вожделенные продукты, ради которых все эти женщины часами толпятся в очереди. Массы их тел оказываются укрыты тенью от больших зонтиков, влажная поверхность которых отражает яркий, выцветший свет. Это изображение, названное искусствоведом Леоном Розенталем «венцом искусства [Мане] как офортиста», достигает абстрактной простоты в японском духе – как будто не только жизнь, но и искусство были сведены к предметам первой необходимости.

Эдуард ездил из семейной квартиры на укрепления и изредка ночевал там. Его младшие братья собирались в квартире на улице Санкт-Петербург, чтобы поесть скромных блюд и поделиться новостями. Горничная семьи Мари покупала продукты и готовила из всего, что ей удавалось раздобыть. Двое сослуживцев Эдуарда спали в комнате Леона. Тем временем Дега во время стрельбы по мишеням обнаружил, что не может правильно видеть цель правым глазом. Врач диагностировал заболевание сетчатки – вялотекущую болезнь, которая будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Это означало, что ему нельзя было доверять винтовку, поэтому его перевели из пехоты в артиллерию.

В письме, адресованном Эве Гонсалес, Эдуард описывал свою новую жизнь, пытаясь показать, что он все еще художник, достойный быть ее наставником. «Мой солдатский мешок украшают этюдник и походный мольберт – то, что нужно, чтобы не терять времени даром». Это, конечно, была попытка выдать желаемое за действительное. Он упомянул о своем рационе («Конина стала деликатесом. К ослятине не подступишься. В мясных лавках продают собак, кошек и крыс») и признался, что Париж «смертельно печален». «…Среди всех лишений, навязанных нам осадой, – писал он, – на первое место я, конечно, поставил бы то, что больше не вижу Вас…»[241]

Обмакнув перо в те же самые чернила, он пожаловался Сюзанне, что «так тяжело столько времени не иметь о вас ничего». Оспа, писал он, быстро распространялась, особенно среди беженцев, прибывших из сельской местности. И все же Мане и его братья пребывают в добром здравии: «Деятельная жизнь, которую мы ведем, полезна для нас. Каждый день я два часа провожу на маневрах… Мне хотелось бы, чтобы ты увидела меня в моей форме артиллериста… В моем солдатском мешке есть все для живописи, и я скоро стану делать наброски с натуры. Эти сувениры впоследствии могут что-нибудь стоить»[242].

Неподалеку от Батиньоля, на Монмартре и в Бельвиле, ночные политические собрания в «Красных клубах» давали радикалам возможность высказаться и составить заговор. По мере того как становилось холоднее, сумрачные, неотапливаемые залы наполнялись голубоватым дымом от трубок и шлейфами пара от дыхания: ораторы по очереди делились слухами, осуждали