Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

к радикальным республиканцам он относился столь же настороженно. Тьер считал, что они заблуждаются, и глубоко сомневался в их способности управлять страной. «У нас должно быть две оппозиции, – говорил он, – одна для дураков, другая для разумных людей»[220]. В 1860-х годах, когда Наполеон III проводил либеральные реформы, Тьеру позволили вернуться в политику. Удивительно трудолюбивый (он злоупотреблял холодным кофе, пил его день и ночь), Тьер был неуемным оратором: между 1863 и 1870 годами он произнес не менее сорока четырех речей в Законодательном корпусе, многие из которых представляли собой открытые нападки на императора. Он неоднократно предупреждал о рисках, связанных с зарубежными авантюрами Наполеона III, но его предупреждения оставались без внимания, что вызывало у него приступы глухого раздражения. «Я хочу сказать вам, – завершил Тьер одну из своих речей, – что не осталось ни одной ошибки, которой мы бы не совершили»[221].

В течение десяти дней после начала осады, когда пруссаки заняли каждую деревню в пределах 48 км от Парижа, между двумя армиями не было серьезных столкновений. Однако в последний день сентября парижские войска предприняли попытку прорыва. Под командованием генерала Жозефа Винуа они атаковали прусские позиции в нескольких точках к югу от Парижа. Однако их первоначальные успехи вскоре были сведены на нет прусскими подкреплениями, и к середине дня французы отступили, потеряв 2000 человек, включая генерала Пьера-Виктора Гийема.

В октябре пруссаки обрушили свою артиллерию на кольцо французских фортов. Разрывы снарядов были слышны по всему городу – нервирующий, прерывистый гул. Пушки часто стреляли по ночам, нарушая сон жителей осажденного города. «Мы не можем сообщать в точности о том, что здесь происходит, – писал Эдуард Сюзанне на следующий день после похорон Гийема, – так как письма, которые отправляются на воздушном шаре, могут попасть в руки врага»[222]. Отдельно он писал матери, что пытался использовать свою дружбу с Леоном Гамбеттой, чтобы обеспечить Эжену пост в Министерстве внутренних дел. Однако Гамбетта был занят. Его драматическая миссия на воздушном шаре была запланирована на следующий день.

В глазах французской общественности Леон Гамбетта олицетворял энергию, способности и дух сопротивления. Его голос, как и голос Тьера, звучал среди немногих, предостерегавших от войны еще летом. Однако теперь, когда страна оказалась в опасности, он был полон решимости нанести поражение пруссакам военным путем, причем имел по этому поводу позицию более решительную, чем Трошю и Фавр, которые втайне склонялись к переговорам.

Толпа, пришедшая на холм утром 7 октября 1870 года, чтобы увидеть, как «Арман Барбес» и «Жорж Санд» поднимаются в небо, возлагала все свои надежды на успех Гамбетты. Окажись он схвачен или убит, это стало бы катастрофой – и большой пропагандистской удачей для пруссаков. Пока Виктор Гюго созерцал эту сцену, а одноглазый Гамбетта смотрел сверху вниз, Надар наблюдал через бинокль, как две дюжины помощников отвязывают швартовочные тросы. Гамбетта поднялся над домами Монмартра, и его взгляду предстали сначала ликующие толпы, затем величественный город внизу и, наконец, прусские лагеря. К нему в корзину погрузили около 100 кг почты, лежавшей теперь у его ног, и шестнадцать почтовых голубей в клетке, привязанных к такелажу. По плану Гамбетта должен был добраться до Тура, где он принял бы командование военным министерством. Затем он должен был сплотить французские провинции для организации армии, которая придет на помощь Парижу и изгонит пруссаков.

«Арман Барбес» и «Жорж Санд» (на борту которого находились два американских торговца оружием) оставили далеко внизу соседние здания, медленно поднявшись на высоту чуть больше 1600 м. К сожалению, ветер переменился, и теперь они дрейфовали на север к Сен-Дени и Ле-Бурже, а вовсе не в том направлении, на которое надеялся Надар. Оба эти места кишели пруссаками. Однако это было полбеды. В то время как «Жорж Санд» безмятежно плыл к Амьену, Гамбетта на «Арман Барбес» не смог набрать желаемой высоты и фактически начал снижаться. Момент был весьма неудачный. Два оборонительных форта, Форт де Л’Эст и Форт д’Обервилье, находились прямо под ним, но чем можно было бы помочь снижающемуся воздушному шару… Он, на свою беду, пролетел над границей укреплений – тут же его встретили шквалом ружейного огня. Гамбетта, первый политик, когда-либо поднявшийся в небо на воздушном шаре, оказался совершенно беззащитен. Он услышал звук рвущейся ткани и треск, когда несколько пуль попали в плетеную корзину. Его пилот Трише сбросил еще балласт. Наконец воздушный шар снова начал подниматься – не сильно, но этого оказалось достаточно. Стрельба стихла, и «Арман Барбес» продолжил дрейф на север.

Теперь у Гамбетты было время зафиксировать моменты, о которых он позже написал. Даже с его монокулярным зрением горизонт казался таким огромным, каким он никогда не видится с земли. Еще более удивительным – даже ошеломляющим – был вид равнины под ним. Земля напоминала ему плохо скроенный ковер или, скорее, ковер со случайным переплетением разноцветной шерсти (как будто картина Моне или Ренуара). Свет и простор были лишены тех характеристик, которые придают им оттенок и пропорция. Некоторые художники, в первую очередь Виктор Навле, специализировавшийся на перспективных видах и архитектурных интерьерах, пытались представить, как будет выглядеть Париж с воздушного шара. Но даже вид сверху на Париж с юга, который был впервые представлен на Всемирной выставке 1855 года, казался вычурным и искусственным по сравнению с тем, что Гамбетта видел сейчас.

Позднее утро сменилось ранним днем. Два воздушных шара отнесло на 48 км к северу. Теперь они были рядом с Крейем и временами летели так близко, что пассажиры в корзинах могли перекликаться друг с другом. Однако затем «Арман Барбес» снова начал снижаться. Ситуация складывалась отчаянная: шар еще не вылетел с контролируемой пруссаками территории. Внезапно Гамбетта снова услышал стрельбу. Через несколько мгновений пуля задела его руку. Оцепенев, он упал на мешки с почтой. Мимо пронеслись новые пули; несколько пробили ткань воздушного шара. Сжимая раненую руку, Гамбетта в любой момент ожидал то возгорания, то катастрофической потери высоты, вызванной утечкой газа. На самом деле прорехи оказались незначительными. И все же воздушный шар продолжал терять высоту, и Трише́ ничего не оставалось, как позволить ему сесть на поле недалеко от Шантийи[223]. Всего несколько минут до этого поле было занято прусским эскадроном уланской кавалерии, и они все еще находились поблизости. К счастью, крики работавших в поле крестьян предупредили воздухоплавателей об опасности. Пришлось сбросить сразу много балласта. «Арман Барбес» снова поднялся вверх и помчался на север, преследуемый уланами.

К этому времени два воздушных шара потеряли друг друга из виду. Пилот «Жорж Санд» почувствовал безопасность и снизился, совершив плавную посадку в Кремери, к северу от Руа