Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

за пределами дома Моризо парижане теряли веру в Правительство национальной обороны. Девятого октября толпа рабочих из Бельвиля – самого радикального района города – прошла маршем к Отель-де-Виль, требуя муниципальных выборов. Демонстранты хотели иметь возможность принимать решения самостоятельно. Чтобы это произошло, власть должна была перейти к органам местного самоуправления, известным как коммуны. Поэтому они скандировали Vive la Commune (фр. «Да здравствует Коммуна!»). Силы, верные Трошю, организовали ответный протест, так что две группы протестующих провели день, оскорбляя друг друга. Ничего так и не было решено, но к вечеру спокойствие восстановилось.

Остаток октября прошел под грохот пушечных выстрелов. Люди готовились к худшему. И все же пруссаки не спешили атаковать город. Вместо этого они обстреливали из своих орудий Круппа двенадцать фортов, окружавших Париж. 13 октября французские артиллеристы попытались открыть ответный огонь из Мон-Валерьен – крупнейшего форта, расположенного к западу от Булонского леса. Отсюда открывался вид на замок Наполеона III в Мальмезоне[232] на юго-западе (где находился знаменитый сад императрицы Жозефины) и, дальше, на «Лягушатник», где Моне и Ренуар написали первые импрессионистские картины.

Однако, намереваясь обстрелять прусский лагерь, артиллеристы Мон-Валерьена попали в замок Сен-Клу на берегу Сены. Он был построен еще в XVI веке; накануне Французской революции по приказу Марии-Антуанетты его отреставрировали. Именно здесь Наполеон Бонапарт в 1804 году был провозглашен императором французов, так же как позднее, в 1852-м, – его племянник Наполеон III. Он и Евгения держали в Сен-Клу двор; здесь часто принимали иностранных членов королевских семей, в том числе королеву Викторию, когда она приехала на Всемирную выставку 1855 года. Теперь замок сгорел[233].

«Мы слышим канонаду каждый день – и по нескольку раз»[234], – писала Корнели в тот день Ив и Эдме. Она знала, что она и ее семья в опасности. Ближайшими фортами были Исси и Ванв. У семьи Деларош, с которой Моризо дружили, было два сына, дислоцированных в Ванве, – форт постоянно обстреливали. Их две дочери – те, что годом ранее позировали для картины Берты, – сходили с ума от беспокойства. «Бедные малютки Делароши ни слова не могут сказать без слез», – сообщала Корнели в том же письме. Если форты в Исси и Ванв попадут в руки пруссаков, добавила она, Моризо покинут дом в Пасси и переедут куда-нибудь подальше от прусской артиллерии. Между тем неведение заставляло Корнели проявлять любопытство, близкое к безрассудству. «Невозможно усидеть на месте», – писала она, прогулявшись с Бертой под проливным дождем, чтобы «посмотреть, где происходят бои».

21 октября Трошю приказал трем колоннам численностью в 8000 человек атаковать передовые прусские линии у Мальмезона. Наступление по трем направлениям было призвано проверить прочность прусских позиций и поднять боевой дух французов. Среди солдат оказались хорошие друзья Дега, художник Джеймс Тиссо и скульптор Жозеф Кювелье. Парижские войска прорвались через парк в Мальмезоне и взяли Бюзенваль, но когда французский авангард натолкнулся на прусские баррикады, вражеская артиллерия обстреляла тыл. С наступлением вечера французское командование приказало отступать, потеряв пятьсот человек ранеными и убитыми, а еще сто пятьдесят – взятыми в плен. Среди погибших был и Кювелье. Эту новость Дега сообщил Тиссо, его друг и бывший протеже. Тиссо упомянул, что рисовал своего павшего товарища на поле боя. Если он надеялся, что Дега будет впечатлен, то ошибался. «Вы бы поступили куда лучше, если бы забрали его тело», – последовал язвительный ответ.

Дега был не только расстроен бессмысленной гибелью Кювелье, но и зол. Бессилие искусства вызывало в нем ярость, которая, по цепочке, оборачивалась ненавистью к себе, к своему собственному творчеству. В сентябре была закрыта Опера[235], а вместе с ней исчез тот закулисный мир грез, где в течение прошлого года Дега потакал своему воображению, подозревая, что оно может содержать ключ к раскрытию того величия, которое он ощущал внутри. С тех пор Опера вновь открылась, но не для балета и не для оперы. Вместо этого здесь теперь проходили политические лекции, декламировались стихи Виктора Гюго и пелись республиканские гимны. Это превращение олицетворяло новую горькую реальность Дега. Отношения между искусством и жизнью перевернулись с ног на голову. Театр, фантазия и воображение были поглощены новой реальностью и очернены, они переключились на служение пропаганде… и смерти – Кювелье уже не вернется.

Дега был не единственным, кто ощущал разочарование и бессилие. С лета Эдуард практически ничего не писал. Вся его обычная пружинистость и обаяние, его интерес к жизни, казалось, исчезли. То же самое можно было сказать и о Берте. Надеясь взбодрить ее, родители попытались возобновить свои старые вечера, хотя и в более скромной форме. Они пригласили Мане, Дега и Альфреда Стивенса (из-за плохого самочувствия он не смог приехать) вместе с молодым врачом – холостяком, который, как они надеялись, мог бы развлечь Берту.

Когда Мане и Дега прибыли в тот вечер на улицу Бенджамина Франклина – в дом, где некогда было столько музыки, легкомыслия, интриги и остроумия, – назревала гроза и слышались громовые раскаты. Столь же неспокойна была и собравшаяся компания. По словам Корнели, холостяк «притворялся томным любовником», но Берту это не впечатлило. Вернувшись в дом Моризо, Дега, казалось, ощущал радость, но неизбывная горечь от смерти Кювелье ложилась на него угрюмой тенью. «Он был невозможен, – писала Корнели. – Он и Мане едва не повыдергали друг другу волосы в споре о наших оборонительных усилиях и использовании Национальной гвардии». Оба художника были «готовы умереть», добавила она, «ради спасения страны»[236] (очевидно, эта идея ее забавляла).

Вернувшись в Батиньоль, Мане продолжал писать Сюзанне, не зная, получит ли она его письма, и сам не получая ответов. Он галантно пытался шутить о том, сколь элегантно выглядит его новая военная шинель, и жаловался, что повредил ногу, из-за чего ему трудно выходить из дома. Погода, по его словам, была ужасной. Казалось, что вспышка оспы превращается в эпидемию, начала сказываться нехватка продовольствия. «Паек мяса доведен в настоящий момент до семидесяти пяти граммов на человека. Молоко выдается только больным и детям»[237]. Он просил прикомандировать его к отрядам генерала Винуа, но просьбу не удовлетворили. Он не упомянул, что побывал у Моризо, вместо этого подчеркивая в письме свое одиночество. Он долго искал фотографию Сюзанны: «Наконец я нашел наш альбом в столе, в гостиной, и теперь могу время от времени смотреть на твое милое лицо. Сегодня ночью сквозь сон мне показалось, что твой голос зовет меня…»[238].

Вечером 27 октября Карре де Бельмар, амбициозный бригадный генерал, дислоцированный в Сен-Дени, к северу от Парижа, начал атаку на пруссаков в деревне Ле-Бурже. Ветеран войны в Мексике, а теперь и битвы при Седане, он не просил и не