Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

правительство, выдвигали планы по разгрому пруссаков и предлагали меры по распределению продовольствия. Участники были в основном представителями рабочего класса, и все же осада в некоторой степени сгладила социальные различия. Люди разного происхождения часто просто искали утешения в компании, тепле и смехе. Город больше не функционировал так, как должен был. Смертность росла тревожными темпами – к середине ноября она уже более чем в два раза превышала средний показатель до осады. Канализационная система отказывала, а общественные прачечные были вынуждены закрыться из-за нехватки мыла. Публичные речи носили патриотический характер, но зловоние позора, начавшееся с разгрома армии при Фрёшвиллере и Седане, распространялось, а после Меца игнорировать его было уже нельзя.

Виктор Гюго пригласил Гонкура на ужин через неделю после неудавшегося переворота. Благодарный за то, что ему удалось уклониться от злоключений, в которые попал Феликс Пиа, многоречивый классовый воин и несгибаемый романтик все еще испытывал головокружение от возвращения в Париж после десятилетий изгнания. «Да, мне по сердцу теперешний Париж, – заявил он. – Я не хотел бы видеть Булонский лес времен карет, колясок и ландо. Он нравится мне таким, как сейчас, – когда он весь изрыт, обращен в развалины… Это прекрасно, величественно!»[243] Они обсудили изменения, осуществленные бароном Османом за предыдущее десятилетие, и вскоре разговор зашел об обороне города. Вопрос, по которому было трудно прийти к согласию, звучал так: «Оборона от кого?» «Верно, это правительство ничего не сделало для защиты от внешнего врага, – заявил Гюго. – Все было сделано для защиты от населения»[244].

Долгожданные хорошие новости пришли в середине ноября. В 130 км к югу от Парижа Луарская армия Гамбетты отбила Орлеан – город, который Жанна д’Арк спасла от английской осады в 1429 году. В Париже эта новость вызвала редкий всплеск оптимизма: появилась надежда, что городские войска смогут прорвать прусское кольцо и встретиться с Луарской армией, идущей на север.

К тому времени из Парижа каждую неделю запускали два или три воздушных шара. Почтовая служба реквизировала Орлеанский вокзал (ныне вокзал Аустерлиц) и Северный вокзал, превратив их в фабрики по производству воздушных шаров. Шелк (который из-за своей легкости был лучшим материалом для изготовления шаров) был в дефиците, поэтому вместо него использовали ситец. Добровольческие бригады портних раскладывали материал на огромных столах на козлах, а затем раскраивали и шили. Рабочие фабрики на Северном вокзале пользовались промышленными швейными машинами, тогда как на Орлеанском шили вручную. Команды моряков, которые теперь не могли выйти в море, но зато привыкли иметь дело с парусиной и канатами, для герметичности покрывали ситец лаком на основе льняного масла, с добавлением оксида свинца, и скручивали тросы. Сами воздушные шары – простые белые на Северном вокзале, окрашенные в красную и белую полоску – на Орлеанском – подвешивались к железным балкам и надувались с помощью воздушных насосов. Затем им давали высохнуть, а потом перемещали на стартовые площадки. Там перед взлетом их заправляли светильным газом. Водород был легче, но его не хватало, а светильный газ не требовал пламени для подогрева во время полетов (пламя могло привлечь огонь противника).

Известие о взятии Гамбеттой Орлеана было доставлено забрызганным кровью голубем 14 ноября, через пять дней после решающей битвы при Кульмье, к западу от Орлеана. Со времени первого успешного полета из Парижа Надар и его «Компания № 1 военных аэротье» пытались решить проблему доставки почты обратно в город. Пилоты воздушных шаров могли контролировать высоту полета своего аппарата в определенных пределах, но у них не было рулевых механизмов, поэтому направление полетов воздушных шаров определялось исключительно ветром. 7 ноября братья Гастон и Альбер Тиссандье, вылетев из Парижа поодиночке, попытались совершить совместный обратный рейс на шаре «Жан-Бар». При попутном ветре они взлетели с газового завода в Руане, где была устроена мастерская по ремонту аэростатов, в 109 км к северо-западу от Парижа. Их корзина была нагружена почти 250 кг почты, привезенной в Руан по железной дороге со всех концов Франции.

«Жан-Бар» проплыл по воздуху 32 км вдоль Сены в сторону Парижа. Однако с заходом солнца ветер стих; шар приземлился в Лез-Андели, примерно в 80 км от столицы. Утром братья решили совершить вторую попытку, однако к тому времени направление ветра сменилось на неблагоприятное. Находясь в опасной близости от прусских позиций, они все же взлетели, надеясь, что на большей высоте ветер будет им благоприятствовать. Они весь день дрейфовали в ледяном тумане, при температуре, которая колебалась на уровне –18 °C. Они ничего не видели, но все еще надеялись, что и они, и их груз доберутся в Париж к ночи. В конце концов шар опустился на водную гладь Сены. Увы, в осажденный город пилоты так и не попали. Они полетели в обратном направлении и оказались в лесистом ущелье недалеко от Эртовиля, к западу от Руана, что было еще дальше от Парижа, чем исходная точка. Им на помощь пришли сельские жители на весельных лодках.

Неудача Тиссандье заставила почтовую службу переключиться на голубей. Однако грузоподъемность голубя не очень велика, а письма были тяжелее самих птиц. Чтобы птицы могли совершить то, что не удавалось сделать с помощью воздушных шаров, французам пришлось внедрять в процесс новые технологии. 12 ноября, через четыре дня после того, как «Жан-Бар» «приводнился» на Сену, коммерческий фотограф Рене Дагрон вылетел из Парижа на воздушном шаре «Ньепс», названном в честь Жозефа Нисефора Ньепса, одного из изобретателей фотографии. Дагрон вез с собой собственное изобретение и план, помочь осуществить который ему собирались Надар и директор почтовой службы. «Ньепс», несший на борту 590 кг фотоаппаратуры, снизился раньше, чем ожидалось – и к тому же в опасной близости от пруссаков. Дагрону едва удалось укрыться в безопасном месте, однако в конце концов он добрался до Тура, где приступил к созданию беспрецедентной по уровню амбиций микрофотолаборатории.

В Туре тысячи писем, предназначенных для получателей в Париже, доставлялись прямо Дагрону. Используя метод, с которым он экспериментировал в течение многих лет, тот раскладывал сотни писем на большой плоской доске, закрепив их на месте стеклянной пластиной, и фотографировал. Полученная экспозиция уменьшалась до крошечного негатива на рулоне ультратонкой коллоидной пленки. Каждый такой рулон мог вместить более тысячи писем. Рулон пленки – а иногда четыре или пять, заправленных друг в друга, – затем вставлялся в маленький отрезок гусиного пера 5 см длиной, который запечатывался воском и крепился с помощью шелковых нитей к самому сильному хвостовому перу голубя, который ранее был вывезен из Парижа на воздушном шаре.

В Париже дрессировщики голубей, выполнявшие функции почтовых агентов, несли круглосуточную вахту. Расположившись в небольших павильонах в разных районах города – одно из