Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

земле, обессиленные, голодные и дрожащие от холода»[253]. Он знал, что пришло время вернуть их в Париж. Утренний туман скрыл их переправу через Марну. Они разбили лагерь в Венсенском лесу; теперь их было на 20 000 меньше, чем в начале похода.

Неудачная вылазка ознаменовала начало нового безрадостного этапа осады. На следующий день Бисмарк отправил Трошю ноту, в которой сообщалось о разгроме Луарской армии и о том, что волны прусскаков, наступавших на юг, вернули Орлеан. Это, в свою очередь, вынудило временное правительство Гамбетты отступить из Тура и обосноваться в Бордо. Нарушив свое обещание добиться успеха или остаться на поле боя, Дюкро умолял Фавра просить мира.

Если бы ночью 30 ноября над Парижем случайно пролетел воздушный шар, то его пассажиры увидели бы внизу лишь слабое мерцание, а затем все, кроме россыпи желтоватых пятен и света нескольких блуждающих прожекторов, растворилось бы в темноте. В городе резко прекратили подачу газа. Свет, озарявший Париж Второй империи и преобразивший жизнь парижского общества, был в дефиците уже больше месяца. В самом начале осады Томас Гибсон Боулз, основатель и главный редактор журнала Vanity Fair[254], заметил «поразительный» эффект, который оказало на атмосферу в городе сокращение вдвое подачи газа для уличных фонарей. «Это изменило облик города, – писал он, – и, что не менее поразительно, люди сразу же стали возвращаться домой намного раньше»[255]. Вместо газовых фонарей на улицах установили 20 000 масляных. Отличие, однако, было разительным: если газовый свет имел синеватый оттенок, то свет от керосина, использовавшегося в масляных фонарях, – желтоватым, как потемневший лак на полотнах старых мастеров Лувра. Визуально этот эффект многим казался не просто «мрачным», но и «совершенно старомодным» – к тому же от новых фонарей исходил резкий запах. Длинные бульвары Османа снова превратились в темные и опасные улицы прошлого. Единственной приметой «современности» были военные прожекторы, свет которых разрезал небо по ночам. С наступлением зимы мрак на улицах лишь подчеркнул потерю городом своего престижа. Его «потускневший блеск» говорил не только о материальном упадке, но и об упадке морального духа. Температура теперь постоянно держалась ниже нуля. После двух сильных снегопадов город с 12 декабря и до начала января был весь покрыт снегом.

Приближалось Рождество. Париж все еще сопротивлялся, но оптимизм, ощущавшийся осенью, оставлен в прошлом. Голодный, лишенный своего былого блеска и гордости, город готовился к зиме, которая оказалась самой холодной на памяти современников. Однажды ночью после первого сильного снегопада в декабре Эдмон де Гонкур прошел пешком из Пасси в соседний Отёй[256]. Дорогу еще не расчистили, и снег приглушал привычный городской шум. Когда он шел, протаптывая новую тропинку, между Булонским лесом и Сеной, под каждым его шагом тихо хрустел и скрипел свежий снег. В этой странно изменившейся атмосфере он обнаружил, что поддается мрачным фантазиям. «Оседающий изморозью сырой туман весь пронизан рассеянным светом луны, – записал он в дневнике. – Этот снежно-лунный пейзаж так меланхолически-фантастичен, что мысль о смерти на его фоне почти сладостна. Кажется, что без сожаления уснул бы в этой поэтической стуже»[257]. Брат Эдмона Жюль умер летом от инсульта, вызванного сифилисом. Ему было всего тридцать девять. Жюль был соавтором Эдмона по дневнику и соратником во всем. С тех пор как в 1848 году умерла их мать, два брата все делали вместе. Они вместе обедали в ресторанах, ходили в музеи и любовались произведениями искусства как бы глазами друг друга, спали в соседних комнатах. За двадцать два года они разлучались лишь дважды, в обоих случаях не более чем на сутки. Последние дни Жюля были мучительными. Он страдал от сильных судорог, лихорадки и бреда. «Подумать только, что всему пришел конец! – писал Эдмон накануне смерти Жюля. – Гуляя, я не увижу его больше рядом с собой; он не будет сидеть напротив меня во время моих трапез… Его разум, братски близкий моему разуму, не будет больше предвосхищать моих мыслей или дополнять сказанное мной»[258].

Полгода спустя – и это были потрясающие воображение полгода – Эдмон все еще горевал о потере, но шок уже прошел. Его прежняя острота восприятия проявилась в полной мере в тот декабрьский вечер, когда он нанес визит Виктору Гюго. Несколько «непокорных седых прядей» в волосах Гюго, писал Эдмон в дневнике, напомнили ему одного из пророков у Микеланджело. На его лице была «странная умиротворенность, я бы сказал восторженная». И все же, как отмечал Гонкур, время от времени «во взгляде его черных глаз нет-нет да и промелькнет выражение какого-то недоброго лукавства»[259].

После возвращения из изгнания Гюго поселился в квартире своего старого друга Поля Мериса на авеню Фрошо, неподалеку от площади Сен-Пьер, откуда Надар запускал свои воздушные шары. Хлынул нескончаемый поток политиков и писателей, приезжавших выразить Гюго свое почтение. Сам же он был счастлив вернуться в Париж, где его почти безумно любили. Его слава была непревзойденной – слава не только поэта, драматурга и романиста, но и защитника бедных, певца и пропагандиста Парижа, который Гюго представлял факелом всемирной цивилизации, в надежде увидеть эту цивилизацию однажды воплощенной[260]. Даже во времена, когда прусская удавка затягивалась на шее города, чиновники хрупкой молодой республики называли в его честь бульвары, приюты и воздушные шары. Политики, приходившие к нему за советом, немедленно превращали в законодательную инициативу любое его предложение. В очередь у его двери выстраивались и женщины. Дневниковые записи Гюго времен осады пестрели зашифрованными упоминаниями о любовницах, с которыми он встречался, иногда не на одну ночь. «Каждый вечер, около десяти часов», по словам Гонкура (его подробностями снабдила мадам Мерис), Гюго покидал отель «Роан» на улице Риволи, где жила его давняя любовница Жюльетта. «Затем он возвращался в дом Мериса, где его ждали одна, две или три женщины, пугая других жильцов, натыкавшихся на них на лестнице, – женщины всех мастей, от самых знатных до самых грязных»[261]. 16 декабря, согласно дневнику самого Гюго, он переспал не менее чем с пятью женщинами[262].

Двумя ночами ранее, впрочем, он обнимал лишь одну женщину – незамужнюю Маргариту Эрикур, которой Гюго дал испанское прозвище Донья Соль. Времени у него в ту ночь было в обрез – к нему также пришел художественный критик Филипп Бурти, знаток гравюр и друг Эдуара Мане. Бурти пересек Париж пешком и принес в дом на авеню Фрошо серию гравюр Франсиско Гойи «Бедствия войны». Ночь была ужасно холодной. Улицы – завалены снегом.

Зажечь огонь было нечем, поэтому двое мужчин сидели, укутавшись в пальто,