Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

снаряды попадали в больницы и церкви – парижане считали, что это делалось намеренно, – французская воинственность вспыхивала, словно угли, покрытые пеплом усталости. Трошю отправил официальную жалобу Мольтке, который все оправдал плохой видимостью из-за вечернего тумана. Он зловеще заявил, что это изменится, когда прусские войска приблизятся к городу.

Горожане наконец приобрели новое достойное зрелище. «Парижане из любопытства ходят посмотреть на обстрелянные кварталы, – писал Гюго. – К бомбам идут так же, как на фейерверк». Впрочем, те, кто жил на окраинах города, ближе к прусской артиллерии – как, например, Моризо, – не горели желанием глазеть на воронки или разрушенные стены. Они были напуганы. Бомбардировка достигла апогея в ночь на 8 января, когда по кварталу вокруг Одеона[291] выпустили девятьсот снарядов: залпы совершались каждые две минуты. Более двадцати человек погибли, а тридцать семь получили тяжелые ранения. Горожане прятались в подвалах, прислушиваясь к свисту и взрывам падающих снарядов. И все же за всю январскую бомбардировку от разрывов снарядов погибло всего шестьдесят человек.

Однако горожане умирали и по другим причинам. В январе от болезней и голода погибли тысячи. Женщинам, как правило, приходилось хуже, поскольку большинство мужчин были зачислены в Национальную гвардию, а там продовольствие еще пока распределялось. Тем же, кто не имел на него права, в основном оказались не по карману любые продукты, которые еще можно было достать.

Дега, как и Эдуард с Бертой, мало писал во время осады. Он был занят службой в артиллерии, достать художественные принадлежности тоже представлялось проблематичным, а кроме того, его беспокоил недавно поставленный диагноз – заболевание сетчатки. И все же в самый разгар осады Дега нанял натурщицу и усадил ее, полностью одетую, в кресло у окна в своей полуосвещенной квартире[292]. Свет, проникавший снаружи, бросал тень на ее лицо, превращая женскую фигуру в задумчивый силуэт. Дега любил экспериментировать, и необычный контраст, создаваемый фигурой на фоне окна, его завораживал. Он добавил немного цвета – преимущественно желтовато-красного, – используя высохшую масляную краску, разбавленную скипидаром, так что эффект напоминал не собственно масло, а больше акварель или гуашь. Пустой стул рядом с моделью он обозначил прерывистым черным контуром, а занавески – вертикальными белыми полосками. Женщина отворачивается от нас, глядя на свет. Вид ее кажется задумчивым, однако невозможно сказать точно, спокойна ли она, встревожена или, возможно, испытывает смутный стыд. По словам художника Уолтера Сикерта, сблизившегося с художником позже, после окончания сеанса Дега дал модели кусок мяса в качестве платы, «на который она буквально набросилась – настолько была голодна – и сожрала сырым»[293].

8 января, через неделю после визита братьев Мане, Корнели написала Эдме и Ив, что в состоянии Берты произошел тревожный поворот. Она послала за врачом, который убедил ее, что «хрупкое здоровье [Берты] улучшится под его наблюдением», но все же она явно была встревожена. Прусская бомбардировка, продолжала мадам Моризо, «не прекращается ни на минуту. <…> Этот звук, который отзывается в голове день и ночь, вызвал бы лихорадку даже у тех, кто до того не пребывал в подобном состоянии». Несколько бомб упали неподалеку. «Вы, возможно, подумаете, что мы боимся, но мы совсем не напуганы; любопытно, насколько зло теряет свою силу, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу». «Париж не теряет мужества, – заключила она. – Я нахожу его великолепным, и в то же время сколько страдания и острой нужды… Это душераздирающе»[294].

Эдуард тем временем снова оказался прикован к постели – к мозолям прибавился грипп. «Ты не представляешь, как печален Париж, – писал он. – Все лошади съедены… Нет газа. Есть черный хлеб и канонада днем и ночью»[295]. Он был рад, что его мать избежала таких условий, а Леон – призыва в армию и возможной смерти.

На следующий день – когда в Париже закончился уголь – Моризо получили известие о том, что брат Берты, Тибюрс, взят в плен. Он теперь находится в Майнце, недалеко от Франкфурта, более чем в 450 км от Парижа. Мане узнал об этом от Корнели. «Бедняжкам нужны были хорошие новости»[296], – писал он Сюзанне.

Эдуард не подозревал, но это последнее письмо было написано в день, ставший для современной европейской истории знаменательным. На пышной церемонии в Зеркальном зале Версаля было провозглашено создание единого Германского королевства. Бисмарк годами шел к этой цели и именно для ее достижения втянул Францию в войну. Всю зиму он усердно вел переговоры с князьями и парламентариями южногерманских земель, а также с партийными лидерами Пруссии. Все это Бисмарк делал, лавируя между королем Вильгельмом, который был стар, болен и беспокоился о непредвиденных последствиях, и кронпринцем, горячо поддерживавшим его намерение.

Теперь в Европе появилась новая грозная сила – единое государство, осознававшее свое предназначение – государство, которому суждено было изменить ход истории. На церемонии присутствовала знать всех немецкоязычных стран. Французы так и не простили того, что она прошла не в Берлине, а в Версале.

Тем временем мир постепенно приходил к мнению, что Париж уже достаточно пострадал. Бомбардировки вызвали международное возмущение, и Бисмарк все больше беспокоился, что другие европейские державы вскоре почувствуют себя обязанными вмешаться. В то же время он пытался понять политическую динамику в Париже, поскольку она была важным фактором любого мирного договора. Контролировали ли ситуацию Трошю и Фавр? Насколько близки были радикалы к началу полномасштабного восстания? Какую роль играл народ? Какую роль сыграет Гамбетта? Наконец, могла ли императрица Евгения, предлагавшая из Англии условия мира, которые вернули бы ей власть (с ее больным мужем или без него), установить стабильность там, где другие потерпели неудачу?

Хотя способность парижан к сопротивлению начала ослабевать, осада давалась Мольтке все с бо́льшим трудом. Снабжать 800 000 солдат на чужой территории продовольствием, оружием и снаряжением, поддерживать связь на огромных расстояниях и сохранять боевой дух в условиях суровой зимы было непросто. Даже в столь дисциплинированной армии накапливалась усталость. Разрозненные французские силы, организованные Гамбеттой (теперь в их числе были солдаты под командованием Джузеппе Гарибальди, сражавшегося за молодую Французскую республику в своей последней военной кампании), осложняли жизнь немецких солдат. Месяцами французские франтирёры совершали ночные атаки на небольшие, уязвимые немецкие подразделения, разрушая линии связи и снабжения – солдаты теперь жили в страхе перед этими непредсказуемыми атаками. Немецкие войска, окружавшие Париж, тосковали по дому, так же скучая и устав от ожидания, как и жители, запертые внутри города. Мольтке же, не понимая политических последствий («Меня интересуют исключительно военные вопросы»[297], – резко высказывался он), хотел оккупировать Париж и взять в плен гарнизон, чтобы можно было двинуться на юг и уничтожить войска Гамбетты.