Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Старый соперник Гамбетты, Адольф Тьер, стал явным фаворитом в борьбе за контроль над правительством. Опытный политик, реалист и приверженец порядка, он был оправдан своим первоначальным открытым неприятием войны; теперь ему предстояло повести Францию через грядущие мучительные недели. «Все взоры обращены к Вам, – сказал ему старый соперник Монталиве перед выборами. – Нет ни одного здравомыслящего человека, который не видел бы с уверенностью, что управление страной находится в ваших руках, в какой бы форме оно ни осуществлялось»[309]. Предсказания о повороте к реакции оказались верными. Париж и несколько других крупных городов поддержали делегатов от левых республиканцев (среди которых были Гамбетта и Виктор Гюго). Но по всей стране из семисот шестидесяти восьми участков более четырехсот получили кандидаты, выступавшие за реставрацию монархии – Бурбонов или Орлеанистов.

Вновь избранное Национальное собрание впервые собралось 13 февраля в Бордо. Его члены хотели как можно скорее избавить Францию от немецкого присутствия и были полны решимости не позволить парижским «комедиантам» помешать восстановлению стабильности. Гюго немедленно подал в отставку, убежденный, что его и других парижских делегатов намеренно оттесняют на второй план. Делегаты из Эльзаса, поняв, что ситуация складывается плачевная, последовали его примеру. Гамбетта, полностью изможденный, отправился в добровольное изгнание в Сан-Себастьян[310], где ежедневно гулял по пляжу и писал письма Антонену Прусту (будущему биографу Мане). 17 февраля Тьер был возвращен в качестве Главы исполнительной власти (фр. chef de l’executif), совмещавшего в себе функции главы правительства и главы государства. Последний раз премьер-министром он был при Луи-Филиппе.

К 9 февраля в доме Моризо на улице Бенджамина Франклина появилась нормальная еда, и здоровье Берты начало постепенно улучшаться. В письме к Эдме она признавалась, что была не только больна, но и совершенно упала духом. Ее мать также сильно похудела. Им всем было бы полезно увидеть хотя бы одно-два новых лица. «Мысль провести пару недель вдали от Парижа, с вами, оживляет нас… Мне кажется, нам так много нужно рассказать друг другу, так много о чем погоревать вместе»[311].

Берта хотела, чтобы Эдма усвоила урок, который она сама извлекла из этой войны. В нем не было ни радости, ни утешения. «Я вышла из этой осады с полным отвращением к окружающим, даже к лучшим друзьям, – писала она. – Эгоизм, равнодушие, предубеждение – вот что можно найти почти в каждом»[312].

Тем временем Эдуард только узнал о смерти Базиля при Бон-ла-Роланде. Смерть эта потрясла его. Меньше года прошло с тех пор, как он стоял за мольбертом Базиля, дописывая картину молодого художника, изображающую мастерскую на улице Кондамин. Его сожаление о гибели друга невозможно было выразить словами.

Эдуард покинул Париж 12 февраля. Два дня спустя он воссоединился с Сюзанной, сыном Леоном и матерью. Он отвез их в Бордо, где заседало недавно избранное Национальное собрание, там же Эдуард встретил Золя. Писатель был поражен обликом своего старого знакомого. События в Париже, несомненно, потрясли и его.

Окончание войны вызвало к жизни томительные воспоминания о прошлом и сопутствующую им мягкую нежность. Моризо сочли за лучшее остаться в Пасси – по крайней мере, на время, – и поэтому переписка между женщинами продолжилась. «Когда я покидала тебя, – писала Эдма Берте, – никто из нас не ожидал такой долгой разлуки. Я помню, как ты собирала мой чемодан и каждый раз, когда я передавала тебе что-нибудь, говорила мне: “Значит, ты собираешься провести там зиму”»[313]. Оглядываясь назад, Берта уже тогда чувствовала подтекст: Эдма бросает ее. Понимать это было невероятно тяжело, а Эдма не отрицала, хотя и с деликатностью, не требующей ответа – она переключилась на политику. Моризо не были полностью единомышленниками в данном вопросе, но все же их объединяло настороженное отношение к крайностям и фанатической приверженности к какой-либо группировке. Корнели, как и Тьер, симпатизировала орлеанистам, но и она, и Эдма также сочувствовали другу Мане Гамбетте, чья отставка и добровольное изгнание сделали его козлом отпущения. «Мы возмущены не меньше, чем мама, когда на Гамбетту несправедливо нападают, – написала Эдма. – Именно он сделал больше всего для обороны Парижа, и именно его сегодня больше всего осуждают… и вменяют ему в вину наше поражение».

Тем временем в газетах поговаривали о вступлении немецкой армии в Париж. «Возможно, – писала Эдма, – вы сейчас являетесь свидетелями этого печального зрелища. Кажется, нет ничего, чего мы могли бы избежать»[314].

Тьер вел переговоры с немцами, и неизбежное объявление условий мирного договора вселяло во французов ужас. Ходили слухи, что Тьер воспользуется случаем, чтобы попытаться разоружить Национальную гвардию. Поэтому 24 февраля разъяренные толпы – на немаленькую часть состоявшие из гвардейцев – заняли площадь Бастилии. Они водрузили красный флаг на Июльскую колонну, символ «трех славных дней» в 1830 году, когда был свергнут король Карл X и установилась Июльская монархия Луи-Филиппа. Леворадикалы объявили Июльскую колонну антиавторитарным символом. Два дня спустя объявили условия мирного договора. Как все и боялись, они были крайне жесткими. Франция должна была уступить две свои самые ценные и плодовитые провинции, Эльзас и Лотарингию, включая города-крепости Страсбург и Мец. Французское правительство обязывалось выплатить 5 миллиардов франков репараций к сентябрю 1875 года. И хотя Тьеру удалось спасти Бельфор, жизненно важный город, расположенный недалеко от границы к югу от Страсбурга, столице пришлось заплатить унизительную цену – немецкой армии было разрешено совершить триумфальное шествие по Парижу.

Все это казалось невероятным. «Условия мира кажутся мне столь тяжкими, столь губительными для Франции, – писал Гонкур, – что я боюсь, как бы война не началась снова, раньше, чем мы будем готовы к ней»[315]. Берта была столь же встревожена. Условия, писала она, «настолько суровы, что невыносима сама мысль о них»[316].

В глазах парижских левых этот договор был равносилен государственной измене. По их словам, правительство Национальной обороны никогда по-настоящему не хотело воевать с пруссаками. Теперь, опасаясь радикалов, Национальное собрание спешило уступить их требованиям. В обоих случаях, утверждали они, причиной стали классовые интересы. Те, у кого были деньги, пожертвовали бы чем угодно, чтобы помешать парижским радикалам захватить власть и перераспределить их богатства. Эти настроения передала карикатура Гайяра-сына: на ней был изображен тучный Тьер, прозванный художником «королем капитулянтов»[317]. Он стоит на постаменте, уставленном дичью, консервами и бутылками хереса. Благосклонно раскинув руки, Тьер улыбается, а законодатели падают ниц перед его съедобным троном.

Слухи о предательстве, широко раскинувшись, пустили корни в рыхлой почве молодой республики. Теперь эти корни вылезали на поверхность. Разъяренные толпы, охваченные в равной мере возмущением и горечью, хлынули на улицы. Во время второй акции протеста, продлившейся почти