Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

во время осады, она устала от воинственных разговоров, никогда не приводивших к успешным действиям. «Все эти воинствующие [жители центра]… которые так громко призывали к войне не на жизнь, а на смерть, обратились в бегство во время наших вылазок. Нет ничего более постыдного, чем поведение жителей Бельвиля и Менильмонтана, у которых хватает мужества сражаться только со своими соотечественниками, надеясь таким образом найти возможность для грабежа и удовлетворения всех своих страстей».

Размышления Корнели были не просто язвительными, но и в некотором смысле пророческими. Она обрадовалась новостям о том, что Эдма планирует навестить их в Париже, но ожидала, что путешествие из Миранды будет «долгим и трудным»[325], и молилась, чтобы Эдма не приехала, пока немцы остаются в городе. Эдма же к тому моменту уже находилась в пути и, приехав в Пасси, провела несколько дней в своем старом доме. Там она ухаживала за Бертой, они вместе прогуливались и рассказывали обо всем, что им пришлось пережить в разлуке. Затем Эдма поехала в Шербур, чтобы воссоединиться там с мужем. В день ее отъезда две сестры отправились на долгую прогулку по бульвару. На этот раз боль от очередного расставания была почти невыносимой (в одном из последующих писем Берта с горечью упомянула об «этой печальной прогулке… которая так сильно нас расстроила»[326]).

Примерно в то же время брат Берты, Тибюрс, вернулся в Пасси. Он был в добром здравии, что стало большим облегчением. Однако над городом сгущались темные тучи, и Тибюрс едва не оказался в эпицентре нового пожара. Поскольку он все еще служил в армии, его семья мало что могла сделать, чтобы уберечь его от опасности. Они могли попытаться только защитить себя. Поэтому примерно 6 марта они наконец решили покинуть Пасси и перебраться в относительно безопасный Сен-Жермен-ан-Ле, расположенный сразу за западной окраиной города.

Моризо были далеко не единственными, кто покидал Париж. Более состоятельные горожане уезжали толпами. Многие отправились в Версаль, куда теперь переехало Национальное собрание (до этого временно находившееся в Бордо). Тьер опасался возвращать его в столицу, где, по его собственному признанию, не мог обеспечить его безопасность[327]. Однако Версаль с его богатой роялистской историей только разжег в Париже пламя негодования. Внезапно город оказался переполнен беженцами из числа буржуа, многие из которых не смогли найти подходящее жилье. В течение следующих нескольких недель население Версаля выросло с 40 до 250 000 человек. Среди переехавших был и Пюви де Шаванн, категорический противник радикалов. Не зная, что Моризо уже решили покинуть Пасси, он отправил Берте письмо, в котором выразил беспокойство о ее благополучии. Он писал, что был рад оставить позади «мой ужасный квартал [в Париже], где доносительство на соседа стало повседневным явлением и где в любой момент тебя могли заставить присоединиться к этому сброду, под страхом быть застреленным первым же сбежавшим заключенным, которому взбредет в голову поразвлечься». В Версале же, мечтательно заключил Пасси, он почувствовал себя увереннее и «купался в ощущении величия… поскольку тут все напоминает о прекрасной и благородной Франции»[328].

Часть III. Коммуна

Глава 12. «Работа – единственная цель моего существования»

В начале 1871 года, курсируя между Бордо и Версалем, Адольф Тьер был слишком рассеян и поглощен своими обязанностями, которых с каждым днем становилось все больше. Ему надлежало управлять целой страной. Жюль Фавр, однако, чувствовал приближение бури. В отличие от Тьера, Фавр провел в Париже всю осаду, пытаясь одновременно защитить город снаружи и предотвратить восстания внутри. «Вы упрекаете меня в том, что я не думаю ни о чем, кроме Парижа, – сказал он Тьеру. – Я упрекаю вас в том, что вы пренебрегаете им»[329].

На самом деле Тьер был повинен в грехе худшем, чем пренебрежение. С потенциально самоубийственным безразличием его новое правительство начало издавать бездушные указы, каждый из которых резко ухудшал экономическое положение парижской бедноты. 7 марта правительство отменило отсрочку на выплату долгов, действовавшую в период осады: все долги должны были быть выплачены в течение сорока восьми часов. Другой закон отменил мораторий на арендную плату – отсрочку платежей за жилье: семьи, которые не могли платить, подлежали выселению. Правительство также отменило запрет на продажу вещей в ломбардах[330], бывших для многих спасательным кругом. Теперь же владельцы ломбардов могли продать все невостребованные товары. Тысячи предметов, в том числе 2300 матрасов и 1700 пар ножниц, лишились владельцев. Наконец, самым провокационным решением Национального собрания стала отмена суточных, выплачиваемых военнослужащим Национальной гвардии (ежедневно гвардейцы получали по 1,5 франка). В результате десятки тысяч семей остались без средств на покупку еды. Тьеру нужно было собрать деньги в банках, чтобы произвести первую выплату военных контрибуций, а банки потребовали доказательств финансовой стабильности и порядка. Однако последствия этих решений оказались катастрофическими. В течение трех дней сто пятьдесят тысяч человек были объявлены банкротами.

Конечно, денег не хватало всем, включая арендодателей. Например, у Мане, который вместе со своими братьями владел недвижимостью к северо-западу от города, не было наличных. 6 марта он написал Дюре из Аркашона, умоляя о помощи: «Я надеялся, что у меня к этому моменту появятся деньги и мне не нужно будет просить Вас об одолжении, пока Вы сами не предложите, но есть несколько обязательств, которые я должен выполнить, а я совсем на мели!»[331] Другие парижане, однако, оказались в гораздо худшем положении. У них вовсе не было средств к существованию.

Теперь их возмущение ощущалось почти физически. Когда после продолжительной катастрофы правительству нужно было вселить в людей надежду и поддерживать веру в нее, оно, наоборот, спровоцировало панику. Не обращая внимания на причиненный ущерб, Национальное собрание, все еще заседавшее в Бордо, продолжало заниматься своими делами. 8 марта оно проголосовало за отмену депутатского мандата Гарибальди[332]. В этом решении была своя логика – Гарибальди не был французским гражданином. Однако он являлся убежденным республиканцем, который доблестно сражался за французов против немцев. Более того, он пользовался широкой популярностью у различных левых фракций (Луи Блан назвал его «солдатом революционного космополитизма»). В знак протеста Виктор Гюго подал в отставку. «Из всех генералов, сражавшихся на стороне Франции, – обратился он к Собранию, – он единственный, кто не был побежден»[333].

Пять дней спустя Гюго все еще находился в Бордо, откуда намеревался уехать на следующий день. Однако именно в это время Шарль, его сорокачетырехлетний сын, внезапно скончался в экипаже по дороге на встречу с отцом в ресторане. Шарль Гюго, журналист и фотограф, страдал ожирением, и его здоровье было подорвано во время осады долгими холодными ночами на крепостных