Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Стараясь казаться бодрой, даже настойчивой, Берта начала с вопроса о том, благоприятны ли условия в Шербуре для работы. По ее признанию, этот вопрос был вызван личным интересом: она хотела поехать и пожить с Эдмой, а также заниматься живописью. «Этот вопрос может показаться бесчувственным, – писала она, – но я надеюсь, что ты сможешь поставить себя на мое место и понять, что работа – единственная цель моего существования».

Чтобы написать такое в конце XIX века, женщине-художнице требовалось необычайное мужество. То же, что она писала, будучи тяжело больной, после осады и в разгар гражданской войны, которая вынудила ее семью покинуть свой дом, было просто поразительно.

Далее Берта развила свою мысль. Сельская местность вокруг Сен-Жермен-ан-Ле, по ее словам, прекрасна, однако теперь она относится к живописи уже не как любитель – как это, возможно, было в прошлом. Она не хотела «работать просто ради работы». «Не знаю, тешу ли я себя иллюзиями, но мне кажется, что картина, подобная той, которую я подарила Мане, возможно, могла бы продаться, и это все, что меня волнует».

Смысл, хоть и скрытый в содержательном, слегка меланхоличном письме к любимой сестре, проступал совершенно ясно. Берта планировала заняться живописью профессионально. Это было откровенное и непримиримое заявление молодой женщины, которая впоследствии станет известна как самая новаторская художница XIX века. Ни интимность переписки, ни холодность высказывания, ни его смирение и самоосознанность («Я не знаю, тешу ли я себя иллюзиями») не могли скрыть чувства новой, закованной в броню решимости.

Тибюрс прислал сообщение из Гранд-отеля: сторонники Сессе ожидали подкрепления. Слуга Моризо, доставив юноше гражданскую одежду и постельное белье, доложил Корнели и ее мужу, что они «представляют собой многочисленный отряд и хорошо вооружены»[346]. Однако подкрепление так и не пришло. Вместо этого стороны провели переговоры, и Тибюрсу было поручено поддерживать связь между ними («Похоже, он завоевал значительное уважение, – писала мадам Моризо, – его коллеги-офицеры подчиняются его приказам»[347]). В конце концов небольшому отряду Сессе разрешили отправиться в Версаль, также приняли решение провести общегородские выборы 26 марта. Результаты голосования не оставили сомнений в том, что Париж отверг Тьера и его консервативное Национальное собрание.

Тьер фактически «гарантировал» этот результат не только своими непопулярными действиями в Париже, но и открытым отказом от участия в голосовании. Он упорно утверждал, что произошедшее было восстанием, которому не могли придать легитимности никакие выборы. В любом случае, более полумиллиона жителей, в основном представителей среднего и высшего класса, покинули город после осады. Неудивительно, что чаша весов склонилась в пользу кандидатов, поддерживаемых рабочим классом. Явное большинство голосов получили леворадикалы и реформаторы широкого спектра взглядов. 28 марта под звуки горнов и барабанов было официально объявлено о создании Парижской коммуны. Чтобы засвидетельствовать это, собралась огромная толпа, а отряд национальных гвардейцев прошел маршем вдоль платформы перед ратушей, где проходила церемония.

Гонкур в тот день записал в своем дневнике, что власть «уходит от имущих и переходит к неимущим». Он не хотел, чтобы это замечание прозвучало как одобрение нового режима. Власть переходила, продолжал он, «от тех, кто материально заинтересован в сохранении существующего общества, и переходит к тем, кто отнюдь не заинтересован ни в порядке, ни в стабильности, ни в сохранении прежнего режима…»[348]. Это было сказано довольно резко – и все же многим парижанам провозглашение Коммуны принесло огромное моральное удовлетворение и искреннюю надежду. Они пережили зиму, полную страха, разочарования и ужасающей нехватки средств. Теперь же они чувствовали, что им открываются новые возможности.

Глава 13. Курбе «в своей тарелке»

Нелегко объяснить, что собой представляла Коммуна. Это как смотреть на картину импрессионистов со слишком близкого расстояния – изображение не складывается. По сути своей это было наспех созданное городское правительство – крайне амбициозное, но с самого начала испытывавшее трудности из-за ограниченных ресурсов и крайне нестабильной системы безопасности. Коммуна называлась радикальной в том смысле, что будь она узаконена, то ее действия привели бы к радикальным переменам. И все же в остальном она была явлением на удивление прозаичным. Ее сторонники желали скорее муниципальной автономии, чем глобальной революции.

У старых лидеров и сторонников Коммуны сохранялось ощущение незавершенности революционного 1848 года. Другие все еще вспоминали о невыполненных обещаниях 1789 года. Однако по сути коммунары хотели вернуть себе город, который им больше не принадлежал – как из-за рациональной и благоприятной для коммерсантов османовской реконструкции (она привела к переселению множества работающих бедняков), так и из-за Наполеона III, Правительства национальной обороны и пруссаков.

Лидеры Коммуны надеялись, что местная автономия разовьется и получит более широкое распространение, а затем ляжет в основу демократической республики. Это, в свою очередь, имело бы экономические последствия – обеспечило бы людям «систему коммунального страхования от любого социального риска», включая банкротство и безработицу. И без того обостренные осадой, эти две последние проблемы превратились в кризис из-за решения Тьера отменить моратории на взимание арендной платы и долгов.

Другими словами, сторонники Коммуны хотели большего, чем просто получить долю власти. Они стремились улучшить свою жизнь, сократить масштабы нищеты и создать более совершенную и справедливую систему образования, в том числе женского. Кроме того, многие из них – и больше всех Курбе – хотели ослабить смертельную хватку консерватизма в искусстве.

В некоторых аспектах стремление Коммуны сконцентрироваться на муниципальной автономии сработало превосходно. «Я никогда не видел, чтобы улицы Парижа так хорошо подметались»[349], – восхищался преподобный Уильям Гибсон из методистской миссии. Тем не менее Коммуна с самого начала испытывала проблемы с тем, чтобы осмыслить или хотя бы расставить приоритеты в перечне планов, который с каждым днем становился все длиннее.

В ее руководящий орган было избрано шестьдесят четыре представителя. Некоторые из них были новичками в политике, люди странного происхождения и необычных убеждений. Однако на самом деле большинство из них не были фанатичными революционерами с безумными глазами. Как писал Руперт Кристиансен, это были «респектабельные, серьезные, движимые общественными интересами граждане, которые зарабатывали себе на хлеб и жили в соответствии с традиционными буржуазными ценностями»[350]. Их средний возраст составлял тридцать восемь лет. Половина избранных представителей были ремесленниками: каменщиками, плотниками и так далее. Четверть из них принадлежала к среднему классу, целых три четверти были родом не из Парижа, треть состояла в Комитете национальной гвардии.

Чего не хватало коммунарам, так это харизматичного лидера – кого-то наделенного