Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Париж же в течение этого месяца буквально разваливался на части.

Когда 30 марта версальские войска Тьера предприняли пробное наступление на город в районе Нейи, Коммуна решила, что пришло время нанести ответный удар. Тьер узнал об этих планах. В его распоряжении по-прежнему было всего около 60 000 солдат, и все же 2 апреля он начал наступление в районе Курбевуа, что на другом берегу Сены, недалеко от Нейи. Коммунары энергично встретили натиск, но в полночь их отряд отбросили за реку. Дощатые заборы на Монмартре и в Бельвиле были обклеены объявлениями о том, что «роялистские заговорщики» «НАПАЛИ», несмотря на «умеренность нашего отношения». Совет Коммуны ожидал, что версальские войска либо рассыплются, либо перейдут на их сторону после «братания», которое уже обернулось в их пользу на Монмартре двумя неделями ранее.

Однако ничего подобного не произошло. Из окон верхнего этажа своего дома посол Уошберн[354] с удивлением обнаружил, что наблюдает «за настоящим сражением под стенами Парижа»[355]. «В добрый час! – написал Гонкур. – Гражданская война началась! Если уж дело зашло так далеко, лучше война, чем убийства из-за угла»[356]. Скрывшись с поля боя, Гюстав Флуранс, один из самых ярких лидеров Коммуны, укрылся в гостинице. Во время осады он возглавил октябрьское восстание против Трошю. Как и Бланки, он был приговорен к смертной казни за свои преступления, но войска Тьера не смогли его арестовать. Теперь, когда Флуранс вошел в гостиницу, офицер версальской армии сразу же узнал его и пришел в такую ярость, что выволок его на улицу, выхватил шпагу и раскроил его череп надвое.

Первоначальные успехи коммунаров в ту апрельскую ночь были быстро сведены на нет. Снаряды, выпущенные со стороны Мон-Валерьена, прорвали их силы, которые вскоре в беспорядке отступили за реку. Потерь было относительно немного, но версальцы взяли в плен сотни коммунаров, и победа подняла их боевой дух.

После окончания боевых действий произошла ужасная вещь – от выстрелов коммунаров погиб главный хирург версальской армии, любимый врач генерала Винуа, доктор Альфонс Паскье, приблизившийся к баррикадам без оружия с белым флагом, как парламентер. Коммунары заявили, что это случилось по ошибке, но Тьер был не в настроении прощать и сравнил убийство Паскье с убийствами Леконта и Клеман-Тома.

На следующий день сотни парижанок устроили в городе демонстрацию. Они слышали, что пленных, захваченных войсками Тьера, казнят без суда и следствия, и планировали мирно пройти маршем до самого Версаля. Но их остановила восставшая Национальная гвардия. Тем временем совет Коммуны был настолько возмущен рассказами о репрессиях и казнях без надлежащего судебного разбирательства, что принял «Декрет о заложниках» (от 5 апреля 1871 года). Идея заключалась в том, чтобы запугать Тьера и заставить его смягчить отношение к захваченным коммунарам. «Всякое лицо, заподозренное в сношениях с Версалем, – говорилось в законопроекте, – будет немедленно подвергнуто аресту и судебному преследованию». Лица, признанные виновными (обвинительный суд вынесет приговор в течение сорока восьми часов), будут удерживаться в качестве «заложников парижского народа». За этим следовала леденящая душу угроза: «Всякое убийство военнопленного или сторонника правительства Коммуны влечет за собой немедленную казнь тройного числа задержанных»[357].

Это положило начало циклу репрессий.

Подогреваемая с обеих сторон жаждой мести история Парижской коммуны стремительно приближалась к своей ужасной развязке. «Мы зажаты между двумя бандами безумцев: теми, кто заседает в Версале, и теми, кто находится в Отель-де-Виль», – сказал Клемансо. Были предприняты искренние попытки деэскалации конфликта. В начале апреля умеренные и сторонники Гамбетты сформировали группу, которая попыталась договориться о компромиссе. Однако все попытки лидеров в Париже и Версале пойти на уступки другой стороне и найти компромисс были отвергнуты.

Итак, 4 апреля группа из нескольких мэров основала Лигу республиканского союза прав Парижа (фр. Ligue d’union républicaine des droits de Paris). Составленную ими декларацию подписали брат Эдуарда Гюстав, Клемансо и другие политики, предприниматели, врачи, юристы и журналисты. Все они были республиканцами, которые, тем не менее, были обеспокоены экстремизмом Коммуны. В попытке нащупать баланс между противоборствующими силами, декларация Лиги обвиняла Версальское национальное собрание «в упрямом непризнании законных прав парижан»[358]. Она внесла в Национальное собрание три предложения: признать республику, признать права Парижа на самоуправление с помощью свободно избранного совета и возложить обязанности по защите Парижа на Национальную гвардию. 10 апреля лига выступила со вторым заявлением, в котором призвала положить конец «этой братоубийственной борьбе». Лига направила несколько делегаций Тьеру в Версаль. Тьер встретился с ними, однако не уступил – он был намерен лишь тянуть время.

Гонкур, чья тревога усиливалась с каждым днем, становился все более язвителен. «Если Версаль не поторопится, – писал он, – мы увидим, как ярость поражения выльется в массовые убийства, перестрелки и прочие любезности со стороны этих нежных друзей человечества»[359]. Однако у Тьера не было другого выбора, кроме как действовать медленно. Мирные жители тысячами бежали из Парижа. Тем временем число военнослужащих, перешедших на сторону коммунаров, не могло не тревожить. Бисмарк освободил французских военнопленных, но мирный договор по-прежнему накладывал ограничения на численность французской армии. Поэтому Тьер поручил Фавру вести переговоры с Бисмарком о том, чтобы увеличить численность армии, которая, по его мнению, была необходима для возвращения Парижа. Фавр подчеркнул, что разгром Коммуны отвечал интересам и самой Германии, поскольку только это позволяло выполнить условия мирного договора. Беспокоясь, что коммуна может оказаться «заразной» и создать проблемы в Германии, Бисмарк согласился на постепенное увеличение версальской армии до 170 000 человек. Тем временем Риго – тот самый префект полиции, что помогал Ренуару, – добавил новое имя к своему длинному списку «подозрительных». 4 апреля он арестовал монсеньора Жоржа Дарбуа, архиепископа Парижа, и бросил его в одиночную камеру тюрьмы Мазас.

Отношение к католической церкви было столь же важным фактором политических потрясений 1870–1871 годов, что и классовые разногласия и споры о форме правления. Хотя провинциальная Франция оставалась непоколебимо католической, большинство коммунаров считали церковь властолюбивой, коррумпированной и алчной институцией. Одним из действий Коммуны было утверждение отделения церкви от государства. Антиклерикальные настроения, набиравшие в тот период все большую силу, проявились в аресте Дарбуа, а затем и в серии облав на десятки священников. Арест архиепископа был по сути своей провокацией. Риго отдал приказ с единственной целью: убежденный в том, что коммуна нуждается в руководстве Бланки, он думал, что сможет добиться его освобождения, используя Дарбуа в качестве разменной монеты. Однако Тьер не согласился.

За пределами Парижа новости об аресте Дарбуа были встречены со все возрастающим возмущением. Это выглядело настолько немыслимо, что даже Виктор Гюго в знак протеста написал стихотворение