Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

была важнее патриотизма. «[Причина] в том, что в нынешней войне народ сам заправляет всей военной кухней, сам руководит ею, не подчиняясь военщине, – написал он. – Это развлекает простых людей, занимает их, и потому ничто их не утомляет, не обескураживает, не отталкивает. От них можно добиться всего, даже героизма»[372].

Тьер сосредоточил свои бомбардировки на Нейи. Артиллерийский обстрел периодически здесь сменялся атаками пехоты и уличными боями; для пригорода, который пруссаки в основном пощадили, последствия оказались крайне тяжелыми. Земля была усеяна пулями и осколками снарядов. Все деревья срубили. Красивые дома превратились в руины, трупы лежали непогребенными. Кроме того, радиус бомбардировок расширился. От нескольких ударов пострадала Триумфальная арка. Даже посольство США, в котором работал посол во Франции Элиу Уошберн, было обстреляно шрапнелью. В Отёйе, к югу от Пасси, Гонкуру пришлось спуститься в свой подвал, когда он услышал неподалеку «свист пролетающих над головой снарядов»[373]. Эдвин Чайлд, молодой лондонец, живущий в Париже, видел, как семидесятилетней женщине разорвавшимся снарядом оторвало обе ноги. «Это становится просто отвратительным, – написал он. – Во время осады, по крайней мере, люди знали, за что они страдают и с какой целью, но сейчас было бы трудно сказать, что предпочтительнее – Коммуна или правительство. Обе стороны приводят убедительные доказательства своей недееспособности»[374]. 25 апреля противоборствующие стороны договорились о восьмичасовом перемирии, чтобы дать возможность эвакуировать гражданских, оказавшихся в ловушке в своих разрушенных домах в Нёйи. Прибывшие медики обнаружили ужасающие сцены голода и страданий. В город точно вернулся призрак Гойи.

Тьер же теперь остановился на плане, который показался ему более удачным, чем тактика простого сбрасывания бомб на буржуазные пригороды города. Он решил сосредоточиться на захвате форта д’Исси. Оттуда его войска должны были войти в город через ворота Пуан-дю-Жур, к югу от Булонского леса, где Сена пересекает границу города. Более пятидесяти мощных пушек теперь нацелились на форт д’Исси; версальские войска Мак-Магона покинули Нёйи и двинулись на юг.

26 апреля в Париже собрание масонов, отчаявшись избежать нового кровопролития, проголосовало за то, чтобы пройти маршем от центра города прямо к линии фронта. Пятью днями ранее им удалось отправить делегацию для встречи с Тьером в Версале, но старый политик остался непреклонен. «Несколько зданий будут повреждены, несколько человек убиты, – сказал он о предстоящем нападении, – но закон восторжествует»[375]. Итак, 29 апреля состоялся марш масонов: его участники мрачно прошествовали по улице Риволи и Елисейским полям к воротам Майо, что в северо-восточной части Булонского леса. Здесь еще слышны были пушки. Демонстранты держали плакаты, в которых призывали все стороны стремиться к миру и «возлюбить друг друга». Звуки взрывов стихли, и все же прежде двое «вольных каменщиков» были убиты.

Угроза форту Исси побудила к созданию в Париже Комитета общественного спасения – органа, имеющего чрезвычайные полномочия. Курбе выступил против этого, опасаясь повторения ошибок прошлого (он имел в виду террор). И все же предложение прошло (хотя и с большим трудом): его поддержали бланкисты (например, Риго) и якобинцы (Делеклюз и Пиа). Тем временем войска Мак-Магона активно обстреливали форт Исси из пушек. 30 апреля форт эвакуировали по решению его командира Эдмона Меги, который больше не мог ждать, пока Клюзере пришлет подкрепление. Однако, когда, казалось, было уже слишком поздно, Клюзере собрал двести национальных гвардейцев и двинулся обратно к пустующему форту – версальцы еще не успели его занять. Там он обнаружил одинокого мальчика лет шестнадцати-семнадцати, плачущего над бочкой с порохом. Его план состоял в том, чтобы дождаться, когда враг войдет внутрь, а затем поджечь бочку, взорвав и себя, и форт. Клюзере отпустил его и сменил гарнизон форта.

К этому времени в рядах Коммуны распространилась паранойя. Все и всюду высматривали шпионов. Так что едва вернувшегося из форта Исси обратно в город Клюзере арестовали и отстранили от своих обязанностей, обвинив в государственной измене. Его сменил на посту главы военных сил Коммуны двадцатишестилетний солдат Луи Россель. Движимый скорее патриотизмом, чем классовой идеологией, Россель по-прежнему был возмущен сдачей Парижа немцам. Получив послание из Версаля с призывом сдать форт Исси, он заявил, что следующего посыльного с подобным требованием он пристрелит.

3 мая войска Мак-Магона предприняли скрытую атаку на лагерь коммунаров близ форта Исси и застали восемьсот спящих врасплох. Пятьдесят человек были убиты, а четверть лагеря взята в плен. У национальных гвардейцев, находившихся в самом форте, заканчивались запасы провизии; вокруг грохотали орудия, версальские войска медленно приближались. Командир гвардейцев дезертировал, оставив своих подчиненных один на один с безжалостным натиском. В надежде спасти форт Россель спланировал контрнаступление, однако не смог собрать необходимые для этого 12 000 солдат, поэтому на следующий же день отказался от этой затеи. После серии дезертирств он решил унизить своих офицеров, укоротив рукава их униформы – что в итоге только понизило их моральный дух. Растеряв свой авторитет, который, учитывая чрезвычайность ситуации, зависел от доброй воли подчиненных, он с возмущением подал в отставку 9 мая. Форт Исси пал в тот же день.

Бисмарк тем временем терял терпение. 7 мая он пригрозил вновь оккупировать Париж, если французское правительство не сможет гарантировать соблюдение условий мирного договора. Гражданская война делала это практически невозможным. Однако уже три дня спустя, после падения форта Исси, Бисмарк уже был готов принять сторону Тьера в конфликте. Тьер, однако, отказался от предложения использовать германскую армию для наведения порядка. Он знал, что ему никогда не простят, если немецкие войска снова войдут в Париж. Однако он согласился на официальное заключение Франкфуртского мирного договора, положившего конец Франко-прусской войне.

Хаос, охвативший Париж, тем временем стал все острее ощущаться в Сен-Жермен-ан-Ле (от которого до Лувра было всего около 19 км), поэтому Берту отправили к Эдме в Шербур, на побережье Нормандии. Проводя все свое время с Эдмой и ребенком, она начала обдумывать подходящие сюжеты для картин. Сосредоточиться было трудно. Ошеломленная происходящим, как и вся Франция, она находилась в состоянии длительного шока. Пока Берта добиралась до Нормандии, Корнели отправила Эдме письмо, в котором отметила, что «грусть стала ее (Берты. – Примеч. пер.) второй натурой»[376]. Эдуард тоже был будто изгнан из родного города. Не имея возможности – и, скорее всего, не желая – возвращаться в свой дом и мастерскую, он продолжил бесцельные скитания. Теперь он отправился в Тур, ставший во время осады резиденцией временного правительства Франции. Новости о судьбе Коммуны, пусть и недостоверные, стали главной темой для разговоров. Чем больше Мане слышал, тем в большее смятение приходил, поражаясь, что до такого в принципе могло дойти.

Глава 14. Музыка в Тюильри

В