Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Билеты на концерты расходились как горячие пирожки. Исполнение было на высочайшем уровне (по общему мнению, он превышал все, что могли позволить себе на тот момент в Версале). Выступления сопровождались чтением стихотворений Виктора Гюго из книги «Возмездие»: в ней Гюго резко осуждал Наполеона III как узурпатора, диктатора и предателя. Несмотря на эгалитарную риторику, классовые различия оставались в силе. Ближайшие к оркестру места в Зале маршалов стоили дороже, и, следовательно, их занимали более состоятельные посетители, в то время как остальная публика толпилась в Галерее Дианы, где музыку было труднее расслышать. В какой-то момент крики «Да здравствует Республика!» и «Да здравствует Коммуна!» пронеслись по обоим залам, заглушая музыку. Тем не менее музыка вызывала чувство солидарности и подъема. Кроме того, так они стремились разрушить распространяемый Версалем миф о коммунарах-варварах. Коммунар Проспер Лиссагарэ наблюдал, как его сограждане «собирают деньги в пользу вдов и сирот Коммуны» у входа в зал, прежде чем сесть и насладиться музыкой «Моцарта, Мейербера, Россини», звучащей вместо «непристойной музыки Империи»[381].

На втором концерте в Тюильри, состоявшемся 11 мая, Руссель организовал выступление трех разных оркестров в трех разных залах. Третий концерт был запланирован на следующее воскресенье, 18 мая. Тем временем войска Тьера собирались на окраине города, готовые прорваться сквозь становящуюся все более шаткой оборону Коммуны. На западе и юге гремели выстрелы. Однако Русселя это не остановило. Перед концертом он опубликовал гордое объявление: «Два предыдущих раза в роскошных покоях Тюильри звучали возвышенные гимны великих французов. <…> Этот дворец, оскверненный оргиями монархии и империи, был очищен присутствием народа, единственного суверена, который, не злоупотребляя своей властью, оказался способен сотворить прекрасное деяние из того, что могло бы стать сценой разрушения и грабежа»[382].

Преступления насильственного характера и вандализм при Коммуне были редкостью – отчасти потому, что полиция Риго не знала жалости. И все же чем сильнее в Париже боялись шпионов и предательства, тем больше газет закрывалось; даже намек на подозрительное поведение мог привести к аресту. Однако газете Пиа Le Vengeur («Мститель») было разрешено продолжать работу. Теперь в ней сообщалось, что 45 000 солдат регулярной армии сосредоточились в Булонском лесу и готовятся к наступлению.

10 мая Комитет общественного спасения постановил, что в отместку за бомбардировку, произведенную по приказу Тьера, его особняк на площади Сен-Жорж, где он проживал более полувека, – тот самый дом, который ему подарила его теща мадам Дон по случаю его женитьбы на Элизе, – должен быть конфискован вместе со всем содержимым, а само здание снесено. Когда предложение вынесли на обсуждение, Курбе вслух высказал беспокойство о судьбе принадлежащей Тьеру коллекции произведений искусства. Его тут же назначили надзирать за ее вывозом и распределением между музеями, библиотеками и государственными учреждениями.

Однако начавшийся на следующий день разбор вещей быстро превратился в форменную свалку. Оппортунисты сбежали с принадлежавшими Тьеру дорогими гравюрами, памятными вещами и произведениями искусства. Затем сам дом был снесен. Эдвин Чайлд, наблюдавший за мародерством, назвал это «самым ярким примером тщетной злобы, который когда-либо породила революция»[383]. Узнав о случившемся, Тьер использовал это нападение, чтобы заслужить симпатию правых критиков, не понимавших, почему ему нужно так много времени, чтобы вернуть Париж. «У меня больше нет домашнего очага, – сокрушался он, – а тот дом, где я принимал вас всех в течение 40 лет, разрушен до основания. Мои коллекции разошлись по разным домам! Добавьте немного клеветы, и вы получите все, что можно получить, служа стране»[384]. Чего Тьер не упомянул, так это того, что его заранее предупредили об обыске. Он сумел договориться со сторонниками о том, чтобы те перевезли его самые ценные вещи в безопасное место. «Месье Тьер благородно воспринял нападение на свой дом, – написал Жюль Ферри. – Он печалился о своих бронзовых изделиях и сувенирах, но, в конце концов, это не то, что случается с каждым, и это одна из форм славы»[385].

Еще больше разрушений последовало через три дня после того, как версальские войска заняли форт Ванв на южной окраине города. Заветное желание Пиа и Курбе наконец сбылось: Вандомская колонна, снос которой несколько раз откладывался, была, наконец, разрушена. Для столь символически насыщенного действа запланировали особую церемонию; начало назначили на два часа пополудни. С целью обеспечения безопасности власти, проявив максимальную бдительность, освободили площадь от посетителей без билетов. Впрочем, все прилегающие аллеи и переулки были забиты зеваками. Высокопоставленные лица высыпали на задрапированные флагами балконы. Коммунары в красных поясах и шарфах прибыли на площадь, которую комитет энтузиастов переименовал в площадь Интернационала. Национальные гвардейцы готовились стрелять из пушек. У основания колонны сделали надломы, а к вершине привязали три каната. Играл оркестр.

К пяти часам вечера упрямая колонна все еще стояла. Наконец в 17:35 был подан сигнал, и оркестр заиграл «Марсельезу». Две команды мужчин начали тянуть за веревки – причудливое зеркальное отражение того, как в октябре прошлого года запускали воздушный шар Гамбетты. Раздались крики. Группа американцев, наблюдавших за происходящим с первого этажа соседнего отеля «Мирабо», запела «Да здравствует Колумбия»[386] под разухабистый аккомпанемент фортепиано. Раздались громкие аплодисменты, толпа в переулках заволновалась. Однако колонна оказалась крепче, чем кто-либо мог предположить. Прошло еще полчаса, прежде чем она упала. Когда это произошло, вместо радостного гула толпа услышала разочаровывающий скрип колонны, склонившейся перед историей подобно задумчивому клоуну, покидающему арену цирка.

Парижская коммуна тем временем начала разрушаться изнутри. Позже той же ночью, около часа, группа из трехсот вооруженных коммунаров ворвалась в Гранд-Отель-дю-Лувр. Они утверждали, что пытаются поймать предателей, которых, по их словам, защищали враги Коммуны. Утверждая, что где-то здесь должен находиться потайной ход, ведущий из города прямо в Версаль, они ворвались в подвал. Однако все это было лишь уловкой. К рассвету они вывезли из огромного отеля все запасы еды, алкоголя, табака, посуды и других ценностей. Двенадцать часов спустя с оглушительным грохотом взорвался склад оружия на авеню Рапп, недалеко от Марсова поля. Грохот слышался по всему Парижу. Были уничтожены миллионы патронов. «Пирамида из пламени, расплавленного свинца, человеческих останков, горящей древесины и пуль обрушилась вниз»[387], – написал Лиссагарэ. Словно в насмешку над полетами на воздушном шаре, которые вселяли столько надежд во время осады, от взрыва поднялся столб черного дыма, который «в точности повторял форму огромного воздушного шара»[388].

Тьер продолжил свою безжалостную бомбардировку. Коммуна, демонстрируя почти комичный уровень отрицания происходящего, продолжала принимать бесполезные законы и издавать мало относящиеся к действительности указы. 17 мая был принят закон, устранявший юридическую дискриминацию между законнорожденными и