Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

незаконнорожденными детьми. На следующий день Коммуна отменила все титулы, привилегии, ливреи, гербы и почетные знаки отличия, а 19 мая проголосовала за прекращение субсидирования всех театров и их передачу под контроль Комиссии по образованию.

Сбитая с толку новостями о взрыве на складе оружия – или, возможно, просто из-за усиливающегося артиллерийского огня, – Корнели сообщила в письме Берте в Шербур, что Трокадеро взорвали. «Несомненно, все было уничтожено», – написала она. Новость оказалась ложной – Трокадеро остался цел, как и расположенный неподалеку дом семьи Моризо. И все же мысль о том, что картины Берты и Эдмы могли быть уничтожены, ужаснула Корнели. Ее реакция была редким эмоциональным признанием центральной роли искусства в жизни ее дочерей. «Мне бы хотелось сохранить все воспоминания о вашей юности и ваших общих надеждах, – написала она. – Теперь я лишена всего того, что было сделано и что могло бы когда-нибудь иметь ценность в глазах других людей, кроме меня».

«Тебе лучше взяться за работу!» – заключила она.

Берте не нужно было повторять дважды.

Корнели также слышала сообщения – в данном случае правдивые – о разрушении Вандомской колонны. «Подумать только, что можно было найти людей, которые решились бы на такое, и других, которые стояли в стороне и смотрели, как это происходит»[389], – написала она. Ее слова вполне могли бы послужить подписью к одному из офортов Гойи.

Прошло полтора месяца с тех пор, как Риго арестовал архиепископа Жоржа Дарбуа. Начальник полиции Коммуны все еще пытался использовать своего самого именитого заложника, чтобы добиться освобождения Бланки. Уошберн из американской дипломатической миссии посетил священника и ушел, полагая, что Дарбуа «угрожает самая непосредственная опасность»[390]. Он призвал Тьера пересмотреть свой отказ от переговоров. Однако Тьер, собиравшийся отдать приказ своей армии вернуть Париж, не сдавался. Его несговорчивость вызвала возмущение коммунаров, усилив призывы к расстрелу Дарбуа. Революционая газета La Montagne («Гора») заявила – как оказалось, ошибочно, – что «не будет услышан ни один голос, осуждающий нас в тот день, когда мы расстреляем архиепископа Дарбуа… и если они не вернут нам Бланки, он [Дарбуа] действительно умрет»[391].

Уошберн во второй раз навестил Дарбуа и обнаружил, что тот заключен в маленькую мрачную камеру, «потерял аппетит» и «сильно ослабел»[392]. Американец был прав в своих опасениях. Антиклерикал Рауль Риго жаждал крови, и жажда эта росла. В день визита Уошберна Риго разделил свою группу заложников на две категории: священников (включая Дарбуа) и полицейских. Последних судили, а затем отправили обратно в тюрьму, не сообщив им, будут они жить или умрут. Судьба священнослужителей должна была решиться на следующей неделе.

На следующий день, когда более полутора тысяч музыкантов собрались на четвертый концерт в Тюильри, версальская армия Тьера всерьез готовилась к вторжению в Париж. У дворца Тюильри собралась толпа численностью от 15 000 до 20 000 человек, многие среди них были рабочими и владельцами магазинов. Они приехали со своими семьями и, учитывая обстоятельства, крайне удивились тем фактом, что оказались в столь великолепной обстановке и слушали музыку. В конце программы перед дворцом заиграл военный оркестр. Вдруг музыка сменилась визгом и грохотом от разорвавшегося снаряда.

Очень скоро среди каштанов, изображенных Мане в его «Музыке в саду Тюильри», начали падать новые снаряды. Невероятно, но, словно под действием какого-то странного заклинания, толпа продолжала праздновать, несмотря на то что вокруг падали раненые и убитые. «Они пели в двух шагах от мертвых, и все эти мертвые были французами», – писал Жюль Кларети, не в силах скрыть своего отвращения. Концерт закончился около половины пятого вечера, когда офицер главного штаба, объявляя о пятом концерте в следующее воскресенье, объявил: «Граждане, согласно своему обещанию, г. Тьер вчера должен был вступить в Париж; г. Тьер вчера не вошел в Париж, он не войдет в Париж»[393].

И все же его войска подходили все ближе. Около трех часов дня, когда 80-тысячная армия ожидала приказов в Булонском лесу, инженер-строитель Жюль Дюкатель, поддерживающий версальцев, прогуливался вдоль крепостных стен Пуан-дю-Жур, на берегу Сены к югу от Булонского леса. Пушки версальской армии уже несколько дней обстреливали местные укрепления. Проходя мимо 65-го и 66-го бастионов, Дюкатель заметил, что их никто не охраняет. Он уведомил об этом офицера военно-морского флота версальцев, который приблизился к бастионам с крайней осторожностью, на случай если там устроили западню. Но ловушки не было. Несколько минут спустя, пока офицер телеграфировал генералам, Дюкатель взобрался на крепостной вал и начал размахивать флагом, подавая сигнал армии, что они могут войти.

Вскоре генерал Феликс Дуэ ввел свои войска в Париж – как раз в тот момент, когда в Тюильри завершался четвертый концерт. Войска захватили двое ворот и ворвались в Пасси. На складе боеприпасов на улице Бетховена, чуть ниже по склону от дома семьи Моризо, они застали врасплох большую группу коммунаров и взяли сотню пленных.

В ночь, когда войска вошли в город и двинулись на север, к Монмартру, Тьер, обедавший с семьей и друзьями в Версале, получал регулярные сводки новостей. В Париже его коллеге-коммунару Делеклюзу сообщили, что оборона прорвана. Сначала он отказывался признавать это, но позже обратился к собравшимся на баррикадах с призывом: «Долой милитаризм. Долой штабных офицеров, расшитых галунами и золотом по всем швам. Дорогу борцам с голыми руками. Час революционной войны пробил!»[394]

Ранее в тот же день Эдмон Гонкур «долго бродил по городу в поисках информации», страстно надеясь услышать новости об успехе версальцев. Он не нашел «ничего, совсем ничего. Люди, которые все еще были на улицах, были похожи на тех, кого я видел вчера. Они были такими же спокойными, такими же растерянными». Гонкур вернулся домой и «в отчаянии» лег спать. Посреди ночи его разбудили какие-то звуки. Он подошел к окну, но снова ничего не увидел, лишь уловил привычный шум смены караульных на улице. Сказав себе, что это ему почудилось, он вернулся в постель – и вскоре услышал звуки горнов и барабанов, которые ни с чем нельзя было спутать. Он бросился обратно к окну. «Призыв к оружию звучал по всему Парижу, – писал он, – и вскоре, заглушая грохот барабанов, звуки горнов, заглушая крики “К оружию!”, раздались громкие, трагические раскаты набата, звучавшего во всех церквях». «Зловещий звон церковных колоколов», – писал он, наполнил его радостью, потому что он «звучал похоронным звоном по отвратительной тирании, угнетавшей Париж»[395].

Первое время успехи версальской армии были весьма впечатляющими. Она быстро освободила Пасси и заняла позиции коммунаров на Трокадеро. Версальцы также захватили Триумфальную арку, обложенную мешками с песком, а затем прошли по Елисейским полям. Однако в Пасси