Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

версальцами позиции. Гонкур и семья Бюрти отошли вглубь квартиры и обосновались в более защищенной прихожей. Маленькую железную кроватку малышки Рене отодвинули в безопасный уголок. Мадам Бюрти опустилась в кресло, а десятилетняя Мадлен «легла на диван рядом с отцом, ее лицо, – писал Гонкур, – было освещено лампой, и силуэт ее вырисовывался на фоне белой подушки, а худенькое тельце терялось в складках и тенях шали»[415]. Подойдя к окну, чтобы выглянуть на бульвар, Гонкур увидел странное красное свечение, исходившее со стороны Тюильри. Он вернулся к своему креслу, прислушиваясь «к душераздирающим крикам раненого пехотинца, который дотащился до нашей двери и которого консьержка из трусливого страха скомпрометировать себя отказалась впустить»[416]. Когда он проснулся на следующее утро, тело национального гвардейца, убитого накануне, все еще лежало там, под маленьким, изрешеченным пулями деревом. Кто-то – Гонкур понятия не имел, кто именно, – прикрыл его обломанными ветками.

Тем временем город пылал. Утренний воздух озарило странным светом, словно при солнечном затмении. Выйдя из квартиры Бюрти, Гонкур был поражен, столкнувшись с Пелажи Дени, своей домработницей, которая работала у него уже много лет. Вместе они решили попытаться вернуться в дом Гонкуров в Отёйе. Они слышали, что дворец Тюильри охвачен пожаром, и надеялись увидеть его своими глазами. Но внезапно на площади Мадлен снаряд разорвался «практически у наших ног»[417], и они были вынуждены изменить направление. С наступлением вечера, писал Гонкур, «я наблюдал за пожаром Парижа, который на фоне ночного неба был похож на извержение Везувия, выполненное неаполитанской гуашью на листе черной бумаги»[418].

В центре Парижа наступление версальцев упорно сдерживали оставшиеся в живых коммунары под командованием Поля-Антуана Брюнеля. По его указу соорудили три баррикады: на улице Рояль, на площади Согласия и на улице Сен-Флорантен. Последняя была расположена на углу Тюильри и защищала улицу Риволи, которая по прямой вела к штаб-квартире Коммуны в Отель-де-Виль. Все три баррикады подверглись сильному обстрелу из орудий версальского генерала Феликса Дуэ. Взрыв за взрывом они постепенно превращались в руины, что стоило жизни десяткам людей. В то же время версальские войска, наступавшие со стороны Оперы, угрожали флангам коммунаров. Снайперы версальцев, засевшие на высотах зданий вдоль Рояль, перпендикулярной улице Риволи, даже обстреливали баррикады сзади. Чтобы предотвратить угрозу, Брюнель отступил к Отель-де-Виль, приказав своим людям поджечь здания на улице Рояль при отступлении. Его приказ был выполнен; пламя распространилось быстро. Отступая, Брюнель увидел удивительное зрелище – дворец Тюильри буквально взлетел на воздух.

Жюль Бержере, заключенный ранее Коммуной в тюрьму за предыдущую военную неудачу и только недавно вышедший на свободу, решил сжечь его дотла по собственной инициативе. Срочных военных причин не было. Дворец просто-напросто олицетворял все то, что Бержере ненавидел в предыдущих режимах, как королевском, так и имперском. Недавнее превращение дворца в концертную площадку для народа не избавило его от запаха привилегий и коррупции. Итак, поскольку конец Коммуны был уже близок, Бержере установил десятки бочек с порохом под центральным куполом, венчавшим Зал маршалов[419]. Когда он поджег его, купол сорвало, и небо над Парижем озарилось призрачным апокалиптическим светом. Затем все здание охватило ненасытное, ревущее пламя.

К следующей ночи, 24 мая, опустевшая ратуша (Отель-де-Виль), к которой отступил Брюнель, была подожжена. Среди других зданий, охваченных огнем, оказались Дворец Почетного легиона[420], Дворец правосудия, здание Государственного совета[421], значительная часть Пале-Рояля, здания префектуры полиции и Министерства финансов. Последнее заседало в Лувре, так что музею и всем произведениям искусства, которые Курбе так стремился защитить, грозила неминуемая опасность.

«Лувр и Тюильри горят, – сообщала газета The New York Times, которая в течение Кровавой недели ежедневно публиковала ужасные новости из Парижа на первой полосе. – Говорят, что федералы подожгли их с помощью керосина. Частично взорван Люксембургский дворец. Пале-Рояль все еще горит. В центре Парижа только что прогремел ужасный взрыв, и считается вероятным, что Отель-де-Виль был взорван повстанцами».

«Страх, царящий сейчас в Париже, не поддается описанию»[422], – писал Уошберн государственному секретарю США Гамильтону Фишу. И действительно, слов не хватало. Даже фотографии не могли передать всей полноты непостижимой правды. Когда сообщения о происходящем вышли за пределы Франции, мир был ошеломлен и потрясен. То, что Париж – этот гордый, изысканный город, которому, очевидно, нет равных на земле, – мог оказаться в таком затруднительном положении, не укладывалось в голове.

Глава 15. Париж в огне

Версальская армия продолжала наступление. Сопротивление, которого солдаты не ожидали, только усилило их ярость. Взятие Парижа преподносилось Тьером как решительная акция, которая предотвратила бы установление Коммуной второго Террора[423], но на самом деле оно приняло характер священной войны. «Я пролил потоки [парижской] крови[424], – хвастался Тьер в своей речи в четверг, когда победа была уже близка. – Над Парижем висят столбы густого дыма, их так много, что их невозможно сосчитать, – сообщала газета The New York Times. – Время от времени раздается внезапный резкий треск, за которым следует глухой удар; поднимается столб дыма в форме воронки, как от извержения Везувия, и Париж сотрясается до самого центра»[425].

Когда новости о зверствах, совершенных версальцами, просочились вовне, группа потрясенных и обезумевших коммунаров заявила новому префекту полиции Риго, двадцатипятилетнему Теофилю Ферре, что настало время расстрелять их заложника, архиепископа Жоржа Дарбуа. Лидеры коммуны, яростные антиклерикалисты, превратили многие городские церкви в клубы. Риго, в частности, использовал любую возможность, чтобы продемонстрировать свое презрение к духовенству. И все же его заложник, архиепископ, не был реакционным роялистом. Он с гордостью выступал за реформы, открыто выступал против католической доктрины непогрешимости папы, а папа Пий IX даже однажды отказал ему в кардинальской шапке за либерализм. Он мужественно решил остаться в Париже и во время осады, и во время Коммуны. Некоторые даже полагали, что именно из-за либеральных симпатий Дарбуа Тьер так легко им пожертвовал (позднее Маркс даже заявлял, что «истинный убийца Дарбуа – Тьер»). Более вероятно, что Тьер верил – как он и говорил в то время, – что переговоры с Коммуной были ошибкой и что обмен Дарбуа на Бланки дал бы коммунарам не только лидера, но и стимул захватывать других заложников.

Так или иначе, час Дарбуа пробил. После стольких недель, проведенных в плену, он был тяжело болен. Перед наступлением версальской армии его перевели в тюрьму Ла-Рокетт, где на скорую руку организовали военный трибунал. Несколько заключенных, включая Дарбуа, внесли в список на казнь, и после долгих бюрократических проволочек (для кого-то отсрочка, для кого-то злой рок) было выбрано шесть имен. Когда заключенных