Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Впоследствии Тьер утверждал, что он не потворствовал военно-полевым судам и отдавал приказы, призывающие к сдержанности. Однако существуют свидетельства, что он отдавал приказы убивать любого, у кого было оружие. Более того, ему явно следовало действовать быстрее, чтобы предотвратить катастрофу. Какой бы ни была его вина, масштабы бойни бросили тень на репутацию Франции.

Возвращение Парижа, разумеется, не могло пройти гладко. И все же, убивая захваченных в плен коммунаров на месте, версальцы способствовали тому, что теперь коммунарам, по большому счету, было нечего терять. Разношерстная группа взбудораженных идеологов и упрямых идеалистов превратилась в группу отчаянных головорезов, обезумевших от страха и готовых разрушать все на своем пути. Страх, выброс адреналина, паника, вызванная уличными боями, и мощное желание отомстить за унизительное поражение от Пруссии – все это вылилось в волну иррациональных эмоций, подавлявших любое стремление к сдержанности. Многие здания спасти не удалось. Помимо зданий, упомянутых Корнели, был нанесен ущерб Государственному совету, Мануфактуре гобеленов, библиотеке Лувра, Министерству финансов, префектуре полиции, Лирическому театру[438], частично Дворцу правосудия и Пале-Роялю. Все это – в дополнение к разрушениям, причиненным во время боев с пруссаками, когда взорвали мосты и сровняли с землей замок Сен-Клу. Теперь, пока парижане ждали, когда рассеется дым и утихнет зловоние разлагающихся тел, им пришлось столкнуться со всем этим лицом к лицу. «Над этими руинами царила мертвая тишина, – написал Теофиль Готье в 1871 году. – Невероятная печаль охватила наши души»[439].

Мане и Дега вернулись в город. Корнели узнала об их приезде от сына, случайно столкнувшегося с ними на улице. Мысленно записав обоих в коммунары, в письме Берте она написала, что удивлена, как они осмелились показаться «в этот момент, когда их всех расстреливают». Оба художника «осуждали решительные меры, применяемые для подавления» коммунаров, сказал Тибюрс матери. «Я думаю, они сумасшедшие, – написала Корнели Берте, – а ты что думаешь?»[440] Берта ничего не ответила. Корнели считала, что оба художника до сих пор не посетили дом Моризо в Пасси, потому что стеснялись показаться на людях. Но, как она призналась Берте, это «может быть потому, что тебя здесь нет»[441], – что было куда более вероятно.

Франция вступила в период подсчета потерь, который продлится десятилетия. Катастрофа, последовательно обрушившаяся на армию, затем на политическую систему и многие государственные учреждения столицы, оказалась столь грандиозна, что и осмысление ее потребовало соответствующего масштаба. Было нужно «распределить» вину. Распределение это проводилось не только на политическом уровне, но и в частных домах, на общественных собраниях – на всех уровнях общества. Флобер, вернувшийся в город через несколько дней после Кровавой недели, чтобы работать в Национальной библиотеке, написал Жорж Санд, что ощущает в воздухе трупный запах. И все же, продолжал он, этот смрадный воздух вызывал в нем меньше отвращения, нежели миазмы эгоизма, вырывающиеся из всех уст: «Вид развалин – ничто в сравнении с невероятной глупостью, которая наполнила Париж»[442].

Многие, как и Корнели, не сомневались в том, кто был ответственен за случившееся. Однако для Берты и Эдуарда все не казалось таким ясным. Положение обоих оставалось неоднозначным. Оба происходили из богатых семей, чьи интересы противоречили интересам левых радикалов, – и все же были республиканцами, симпатизировавшими радикалам, боровшимся с авторитаризмом Наполеона III, сожалели о капитуляции перед Пруссией и просто хотели изменений к лучшему. Однако случившуюся катастрофу нельзя было ни отменить, ни проигнорировать. Отныне у всего происходящего появилась новая оптика, которая не оставляла никому никаких иллюзий.

Вероятно, вдохновленный встречей с Тибюрсом, 10 июня Эдуард написал Берте, которая все еще жила с Эдмой в Шербуре. Это было первое письмо за много недель и уж точно первое после недавних кровавых событий. Эдуард сообщал, что пытался встретиться с ней в Сен-Жермен-ан-Ле до того, как она отправилась на побережье, но не застал ее дома. Он также признался, что планировал навестить ее родителей, но пока не успел. Потому ли, что знал, что встреча эта не обойдется без споров? Или он просто был подавлен, пытаясь вернуть свою жизнь в нормальное русло? «Все мы на грани разорения, – писал он. – Нам придется засучить рукава».

Однако Эдуард был не из тех, кто впадает в уныние. Закончил он, что было для него характерно, на позитивной ноте. Он хотел, чтобы Берта знала, что он скучает по ней, и умолял ее вернуться в Париж, к жизни: «Я надеюсь, мадемуазель, что вы недолго пробудете в Шербуре. Все возвращаются в Париж; кроме того, жить где-то еще просто невозможно»[443].

Часть IV. Рождение импрессионизма

Глава 16. Новый способ живописи

Самым шокирующим произведением, появившимся во время Коммуны и, в частности, Кровавой недели, стала не картина одного из будущих импрессионистов, а акварель Джеймса Тиссо[444]. Это был тот самый портретист и жанровый художник, который во время осады вызвал отвращение у Дега, потому что изобразил тело их общего друга Жозефа Кювелье, павшего в битве при Мальмезоне. Тиссо присоединился к Коммуне, но скорее ради собственной безопасности, чем из-за каких-либо политических убеждений. Он служил санитаром-носильщиком во время Кровавой недели и в этой печальной роли был свидетелем серии казней без надлежащего судебного разбирательства. На его акварели доминирует высокое кирпичное укрепление, обрезанное так, что мы не видим его вершины. Мы видим край стены и справа от него зеленую полоску – Булонский лес. Внизу, у подножия стены, на кочковатой земле гротескно распростерты тринадцать трупов. Одно из тел изображено в падении. Вниз головой, изогнувшись в позе, которая вполне могла бы быть позаимствована у Гойи, оно летит, чтобы разделить постыдную участь, постигшую уже лежащие на земле тела. Почти у всех на рубашках красные пятна. Это тела казненных коммунаров.

Точно так же, как в случае с трупом Кювелье, Тиссо сделал быстрый набросок этой сцены прямо на месте. Вернувшись в свою мастерскую, он воплотил его в небольшую акварель. Он также набросал несколько заметок под заголовком «Заметки, сделанные во время казни национальных гвардейцев, которая произошла в коммуне 29 мая 1871 года». «Они падают, как тряпичные куклы, – писал он, – и видно, как сержант спешит нанести смертельный удар». Понаблюдав издалека, Тиссо позже осмотрел место казни вблизи; на следующий день здесь снова расстреливали коммунаров. «На том месте, где они были казнены, очень мало крови, но много мозгов, поскольку смертельный удар наносился в ухо».

От Коммуны осталось множество фотографий баррикад и тел в гробах,