Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

выводили из камер и вели по длинным затхлым коридорам, в их адрес сыпались упреки («Вы бесполезны для коммуны. Смерть вам!») и оскорбления («паписты», «предатели»). Дарбуа был так болен, что едва мог ходить. Его вполне могли бы расстрелять быстро и «милосердно», не затягивая мучений. Но судьба распорядилась иначе. Как и казнь императора Максимилиана в Мексике четырьмя годами ранее, казнь Дарбуа превратилась в нескончаемый кошмар.

Расстрельная команда состояла из молодых добровольцев, большинство из которых, несомненно, горели желанием отомстить за отцов, братьев, дядей и друзей, убитых или раненых версальцами. Некоторые из них были еще подростками. Им, наивным и внушаемым, теперь приказывали убить шестерых беззащитных священнослужителей. На глазах у приговоренных к смерти они обсуждали со своим капитаном Веригом, где лучше всего это сделать – на прогулочном дворе или в переулке, ведущем к гильотине? В итоге выбрали переулок. Заключенные, пока их вели к месту казни, вполголоса пели молитвы. В какой-то момент Дарбуа воздел руку к небу, восклицая: «Боже мой! Боже мой!» – затем опустился на колени вместе с остальными, чтобы помолиться. Затем он встал, чтобы благословить своих товарищей. Под крики зевак, призывавших покончить с ними быстрее, заключенных наконец выстроили у стены.

Подняв саблю, которую Ферре одолжил ему специально для этой цели, Вериг отдал команду. Немедленно один за другим последовали два оглушительных залпа. Когда дым рассеялся, Дарбуа (о ужас!) был еще жив. Сраженный первыми пулями, он поднялся на ноги один раз, затем второй, и – что совсем невероятно – третий.

«Этот старый ублюдок Дарбуа не хотел умирать! – сказал позже один из участников расстрельной команды. – Он трижды вставал, и я начал его бояться!»[426] Секунды шли. Сердце Дарбуа бешено колотилось в окровавленной груди, которая вздымалась и опускалась при каждом вдохе. Вериг рванулся вперед и, по его собственным словам, сделал смертельный выстрел из своего пистолета. Перепуганные члены расстрельной команды несколько раз вонзили в тело архиепископа штыки. Тела убитых на шесть часов оставили лежать в лужах их собственной крови. Наконец в два часа ночи их отвезли на кладбище Пер-Лашез, где должна была состояться финальная сцена этого жуткого затянувшегося спектакля, и бросили в открытый ров.

Гибель Дарбуа, архиепископа Парижского, была хорошо задокументирована, и его убийство имело далеко идущие последствия. Однако подобные сцены разыгрывались по всему Парижу. Пока город горел, вздымая в небо огромные клубы дыма, танец смерти (фр. dance macabre) продолжался. К четвергу версальцы продвинулись к восточным округам. Коммунары, которые не были захвачены в плен или убиты, отступили в Бельвиль и Менильмонтан. Риго среди них не оказалось. В тот день его обнаружили в квартире на Левом берегу, под вымышленным именем и в компании актрисы. Он был убит выстрелом в голову, а его тело оставили на улице, чтобы прохожие плевали на него и пинали ногами. Виктор Гюго, находясь в изгнании в Бельгии, позже осудил убийство Риго и его товарищей-коммунаров: по его словам, их следовало судить.

Однако было уже слишком поздно. Версальская чаша весов склонялась все ниже и ниже. Пули продолжали пробивать черепа и грудные клетки. Ферре, отдавший приказ о казни Дарбуа, сам был расстрелян через несколько дней после окончательного падения Коммуны.

«Париж в огне, – написала Корнели в тот день в письме Берте. – Это не поддается никакому описанию!» Так оно и было. Накануне с террасы в Сен-Жермен-ан-Ле она наблюдала, как сильный ветер разносит обугленные листы бумаги, похожие на «рой черных бабочек»[427]. На некоторых листах еще можно было что-то разобрать. Корнели слышала непрерывные взрывы. «Нет ничего, от чего мы были бы избавлены», – написала она. До нее дошли слухи, что восстание подавлено, «но, – зловеще добавила она, – стрельба еще не прекратилась. Следовательно, это неправда»[428].

Она была права. Некоторые коммунары все еще сопротивлялись. Но стрельба, которую слышала Корнели, скорее всего, раздавалась во время проводимых без суда казней. «В Париже вспыхивают новые пожары, – сообщала The New York Times. – Повстанцы повсюду расставляют ящики с керосином. Версальцы со вторника убивают всех заключенных. Я видел множество убитых сторонников коммунистов, и среди них был молодой человек, красиво одетый, со связанными руками и выбитыми мозгами»[429].

К десяти часам вечера пожары, казалось, утихли. Но на следующее утро Корнели получила сообщение о том, что многие здания были разрушены. «Тюильри превращен в пепел, – писала она Берте, – Лувр уцелел, часть здания Министерства финансов, выходящая фасадом на улицу Риволи, охвачена пожаром, Счетная палата сожжена дотла. <…> Париж усеян мертвецами»[430].

Даже просто писать такое, вероятно, ошеломляло, а читать – не менее шокирующе. Лувр представлялся для любого французского художника своего рода духовным домом. Для Берты, как для женщины, это было единственное место, где она могла учиться и общаться со своими коллегами-художниками на равных. Именно здесь она с Эдмой и Розали Ризенер копировала картины Рубенса; именно здесь она познакомилась с Мане. Узнать, что такое место едва избежало разрушения?.. В это было трудно поверить. Потребность найти виноватых – потребность, которая вскоре поглотит всю французскую нацию, – уже укоренилась в сердце матери Берты. Корнели не могла не отметить тот факт, что новые друзья Берты, художники Мане и Дега, сочувствовали людям, ставшим, по ее мнению, причиной случившегося. Они были на стороне людей, которые отвернулись от своей страны и презирали их друга Тьера. И только посмотрите, чем все это закончилось! «Если бы господин Дега слегка обжегся, я бы сказала, что он это заслужил»[431], – написала она. Как Берта восприняла комментарий своей матери, неизвестно. Привычная к осмотрительности, она предпочла умолчать о своем мнении.

В пятницу, после нескольких месяцев сухой погоды, разразилась гроза. Дождь помог потушить пожары, охватившие центр Парижа, и стал решающим фактором в спасении Лувра. Теперь, отбив бо́льшую часть города, версальская машина убийств стала более организованной и жестокой. Помимо военных, были наняты обычные гражданские лица, которые теперь фактически выполняли функции военной полиции. Щеголяя трехцветными повязками на рукавах, они реагировали на доносы и проверяли слухи, производя сотни арестов – часто под самыми незначительными предлогами. Неясно, сколько Тьер и его высшие генералы знали о масштабах убийств и в какой мере они стремились их сократить. Множество свидетельств говорит о том, что они закрывали на происходящее глаза. Убийства совершались почти произвольно. Предполагалось, что все седовласые мужчины были ветеранами 1848 года и, следовательно, коммунарами. За лидеров коммунаров принимали носивших часы. Людей заставляли расстегивать рубашки и обнажать плечи, на которых могли остаться следы от отдачи винтовки. Виновным могли признать кого угодно. Предполагалось, что любой, о ком было известно, что он ранее служил