Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

их соседей, Гийеме. Командующий второй версальской армией Винуа (чья неудачная попытка вернуть пушки Национальной гвардии на Монмартре спровоцировала восстание коммунаров) занял дом Коснаров, в то время как генеральный интендант – специалист по логистике, отвечающий за снабжение, – был расквартирован в доме Моризо. Узнав об этом, коммунары начали обстреливать побережье Сены из-за баррикад на площади Согласия и с канонерской лодки, стоявшей на реке. «Они палили по всему нашему дому», – сообщила Корнели Берте двадцать третьего числа. Снаряд попал в квартиру на втором этаже соседнего дома, принадлежавшего отцу Корнели, «разнеся все на атомы». Были сильно повреждены и дома других их соседей.

Снаряды оказались не единственной проблемой: в Пасси все еще оставались готовые сражаться за коммунаров. В доме друга, Шарля, «говорят, остались только большие предметы мебели, – писала Корнели, – а коммунары нацарапали отвратительные арабески на его расшитом камзоле». Тибюрс ездил в Париж и обратно, доставляя сообщения генералу Винуа и его офицерам. Передвигаться по городу было чрезвычайно опасно. В какой-то момент Тибюрс в попытках перейти мост Альма добрался до Рон-Пуан, но «свистели пули, – сообщала Корнели, – а солдаты настроены столь воинственно, что даже не спросили бы, кто перед ними… совсем неподходящее время для таких вылазок». Она знала, что близость сына к генералам подвергает его жизнь опасности. В Винуа стреляли, когда он стоял на террасе дома Коснаров: он вздрогнул, когда неизвестно откуда выпущенная пуля попала в соседнюю беседку. И все же Корнели гордилась своим сыном и способностью Моризо быть полезными своему другу Тьеру. Винуа, писала Корнели, «был очень любезен с Тибюрсом, которого все принимали с большой сердечностью». Позже, возвращаясь из города, Тибюрс столкнулся с Жюлем Ферри, еще недавно (казалось, в другой жизни!) ухаживавшим за его сестрами Бертой и Эдмой. В экипаже Ферри он добрался до Версаля, а оттуда без труда вернулся в Пасси.

В разгар этого хаоса Тибюрс пригласил Винуа, Мак-Магона и их старших офицеров на ужин в дом Моризо на улице Франклина. Он старался быть как можно любезнее. «Он предоставил в их распоряжение погреб, а также белье, посуду и т. д.», – писала Корнели. Однако даже таким высокопоставленным генералам было трудно обеспечить себя провизией. За мясом пришлось послать в Севр, потому что соседние мясные лавки закрылись. В ту ночь они спали на матрасах на полу – почти под открытым небом, так как все окна были разбиты вдребезги. На гостеприимство Тибюрса ответили взаимностью: 22 мая генералы пригласили его на обед. «Во время обеда не переставая свистели снаряды и осколки падали в сад», – писала Корнели.

Ситуация складывалась не так, как надеялись Тьер и его генералы. По словам Тибюрса, в генеральном штабе поговаривали об отступлении и снятии осады. «Они не были склонны позволить убить себя без причины», – писала Корнели. В довершение драмы на половине письма (датированного 23 мая) ее прервали. «Я дописала до этого места, – сообщила Корнели Берте, вернувшись к своему занятию, – когда раздался новый шум – пожарная тревога. Все выбежали на террасу. Сказали, что Париж горит».

Тьер вызвал всех пожарных из всех пригородов, включая Сен-Жермен-ан-Ле. Какова же была причина? Очевидно, повстанцы «пытались отомстить за свое поражение, поджигая все подряд, – писала Корнели. – Ходят всевозможные слухи, что горит Лувр или полицейское управление, где удерживаются все заложники. <…> На самом деле мы ничего не знаем»[404].

Одним из непосредственных свидетелей происходящего был Эдмон де Гонкур. Он все еще скрывался в квартире Бюрти вместе с самим Бюрти, его женой Ефросин и двумя их дочерьми, десятилетней Мадлен и Рене, которой еще не исполнилось и трех. Накануне вечером снаряды падали на близлежащие здания; крыльцо дома на другой стороне улицы было разрушено. Супруги Бюрти приготовили для Гонкура постель, «и я бросаюсь на нее, не раздеваясь», писал он, и на рассвете во вторник, после бессонной ночи, «забываюсь тяжелым сном, прерываемым кошмарами и взрывами»[405].

К 23 мая бо́льшая часть Батиньоля и Монмартра была захвачена версальскими войсками под командованием генералов Ладмиро и Кленшана. Сопротивление коммунаров было дезорганизовано. Луиза Мишель, сыгравшая заметную роль в событиях, приведших к возникновению Коммуны, возглавила отряд из двадцати пяти женщин, которые храбро сражались, отступая от баррикады к баррикаде вдоль бульвара Клиши. Вскоре их число сократилось до пятнадцати. К часу дня версальские войска достигли Монмартра, где вернули себе пушки, которые им не удалось захватить в марте. Они сорвали красный флаг Коммуны с башни Сольферинона на улице Розье и водрузили на его место французский триколор. Сорок девять коммунаров взяли в плен, в том числе семь женщин и детей. И вот теперь на том самом месте, где были казнены два генерала, Леконт и (отставной) Клеман-Тома, которых затем выволокли на улицу, пинали ногами и обливали мочой, выстроили в ряд и расстреляли сорок девять заключенных.

Тьер только что объявил заседавшему в Версале Национальному собранию, что благодаря силам, которые сейчас отвоевывают Париж, «дело справедливости, порядок, гуманизм и цивилизация восторжествовали». За этим последовало почти религиозно звучащее заявление о том, что «искупление» скоро будет «полным» и что оно «произойдет во имя закона, по закону и в рамках закона»[406]. Однако в действительности закон на улицах Парижа больше не действовал; верх взяла идея «искупления». Разворачивающуюся на глазах парижан жуткую катастрофу подпитывали зверства с обеих сторон. Однако расстрел этих сорока девяти узников положил начало кровавой спирали, которая затем стремительно раскрутилась, вылившись в массовые убийства, преимущественно совершавшиеся версальцами, и все же внесудебная казнь этих сорока девяти заключенных положила начало ужасной череде убийств, все более массовых и жестоких, причем большинство из них были совершены версальской армией.

За предыдущие девять месяцев Жозеф Винуа претерпел множество унижений. Он был не только старшим генералом армии, разгромленной Пруссией, но и нес ответственность за неудачную операцию по захвату пушек Национальной гвардии, которая, в свою очередь, привела к убийствам Леконта и Клеман-Тома. Полный решимости не допустить, чтобы текущую операцию постигла та же участь, он приступил к своей работе с особой безжалостностью. Его отношение, несомненно, распространялось и на подчиненных. Складывалось ощущение, что жестокое наказание со стороны версальцев было направлено не только на коммунаров, но и на сам Париж. Город осмелился отделиться от остальной части страны. Его расточительность и продажность при Наполеоне III стали проявлениями высокомерия, вызывавшего нечто большее, чем просто порицание. Парижу следовало преподать урок.

В районах, захваченных версальцами, от дома к дому производились обыски и совершались тысячи арестов. Солдаты выслеживали коммунаров даже в канализации и катакомбах. Коммуна по-прежнему удерживала контроль над большей частью города, однако ее хватка ослабевала с каждым часом. Оборона на Левом берегу пала