Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

и соседнем Отёйе уже появились мрачные предзнаменования грядущих событий. Оба пригорода взяли практически без сопротивления, однако версальцы, доведенные до истерики неделями антикоммунарской пропаганды, были крайне взвинчены. Журналист газеты Le Gaulois позже обнаружил в канаве тридцать тел – все они были жертвами внесудебных казней. Несчастных выстроили в шеренгу и расстреляли из митральезы – навесного залпового орудия, способного быстро выпустить двадцать пять снарядов один за другим.

В течение суток после первого прорыва крепостных стен более 130 000 версальцев вошли в Париж. Широкие бульвары Османа, спроектированные для облегчения реакции правительства на партизанские восстания, способствовали их продвижению. Однако бойцы-коммунары были решительны и находчивы. Когда зазвонили церковные колокола, загрохотали барабаны и затрубили трубы, они бросились укреплять баррикады, возведенные вокруг перевернутых телег. Бреши забивались мешками с песком, брусчаткой и кирпичами. На более широких бульварах баррикады превратились в небольшие крепости, в проломах которых торчали пушки. Именно во время вчерашнего дневного концерта версальские войска встретили первое серьезное сопротивление. Обстрелянные с террас сада Тюильри из пушек и ружей коммунаров, они понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить.

В тот день, в понедельник, Гонкур был не в состоянии усидеть дома: «Я должен видеть, должен знать»[396]. Другие парижане тоже покидали свои квартиры и собирались в подворотнях, испуганные, сердитые и взволнованные. Гонкур видел, как несли национального гвардейца с перебитым бедром. До него дошли слухи, что версальская армия захватила Дворец промышленности – место проведения ежегодного Салона – и превратила его в тюрьму. Он видел, как национальные гвардейцы-коммунары возвращались из западных кварталов города «небольшими отрядами… вид у них измученный и пристыженный»[397]. Вскоре он понял, что любой, кого увидят на улицах, рискует быть призванным на службу на баррикадах, и потому укрылся в квартире искусствоведа Филиппа Бюрти, недалеко от Национальной библиотеки.

В Париж пришла весна. Вовсю цвела сирень. Всего за несколько дней до этого национальные гвардейцы возвращались домой по ночам с цветами, торчащими из стволов их винтовок. Однако теперь сама реальность, казалось, изменилась – как вид из окна поезда внезапно прерывается ревом вытесняемого воздуха и грохотом состава, проносящегося мимо в противоположном направлении. Коммуна рушилась. Те, кто мог вырваться из города, сделали это. Среди них был страстный республиканец Анри Рошфор. До войны Рошфор использовал свои газеты – La Lanterne, а затем La Marseillaise, – чтобы подорвать авторитет Наполеона III. Во время осады он вступил в Правительство национальной обороны, а затем в Коммуну. Однако даже он понимал, что ситуация безнадежна. При попытке к бегству он был схвачен войсками Тьера и препровожден в Версаль – опозоренный и растрепанный пленник, трофей, сопровождаемый глумящейся толпой. Корнели, которая тогда все еще жила в Сен-Жермен-ан-Ле, обедала, когда (писала она) «мы услышали ужасный шум, грохот экипажей, мчащихся на полной скорости, бегущих людей, скачущие кавалерийские эскадроны и крики посреди всего этого. Мы побросали салфетки и в мгновение ока оказались на улице, где узнали, что это Рошфора сопровождали в Версаль»[398].

В доме Моризо в Сен-Жермен-ан-Ле царили оптимистичные настроения. Брат Берты, Тибюрс, служил в версальских войсках под командованием адмирала Сессе, но не был, что называется, «на коротком поводке» и по вечерам гостил у своих родителей в Сен-Жермен-ан-Ле. Не желая «пропустить ни одной детали событий», он снова отправился в Париж утром 22 мая, когда армия вступила на Монмартр. Его план состоял в том, чтобы добраться до дома Моризо на улице Франклина и остаться там, но, если у него не получится, он вернется в Сен-Жермен-ан-Ле и поделится новостями. Сообщив об этом его сестрам, Корнели выразила надежду, что они все, возможно, вернутся в Пасси через несколько дней, хотя в письме к Эдме отметила, что ее муж, «который всегда боится быть счастливым, не поверил в это»[399].

Ее муж боялся не зря. В доме на улице Франклина было далеко не безопасно. Моризо услышали от своего слуги Луи, оставшегося в Пасси и спавшего в подвале, плохие новости. Мощный взрыв – вероятно, еще один склад оружия – убедил Луи в том, что дом рушится. Грохочущие вибрации стихли, и здание, казалось, устояло, но все оконные стекла были выбиты, а камни и пыль осыпались по всей округе. Но еще больше Берту удручало то, что в мастерской уцелели только три оконных стекла, а все картины попадали со стен.

В Сен-Жермен-ан-Ле Корнели днем и ночью слышала «гнусных пруссаков»[400]. Бисмарк приказал войскам оставаться наготове. Тьер призвал того воздержаться (притом весьма успешно), умоляя «во имя дела порядка позволить нам самим провести это подавление бандитизма»[401]. И все же он знал, что Бисмарк отдаст приказ о вмешательстве, если версальским войскам не удастся быстро вернуть Париж. Корнели была уверена, что Тьер добьется успеха – теперь это стало лишь вопросом времени – и что с восстановлением действия мирного договора немцы наконец вернутся домой. Но в то же время, объяснила она, «они дислоцируются и концентрируются ближе к Парижу. Они каждый день развлекают всю улицу своей музыкой. Их высокомерие переходит всякие границы. Они не стали мне нравиться только потому, что было решено, что они больше не являются нашими врагами».

Париж захлестнули хаос и насилие. И все же Корнели уже размышляла о том, что станет с Тьером и французской политикой в целом после того, как все закончится. «Я с трепетом думаю об этом, – написала она. – Говорят, что Тьер… уйдет в отставку, а без него ничто не сможет сдержать реакционеров». Подобная перспектива пугала ее. Несмотря на все свое отвращение к радикалам Коммуны, Корнели была по сути своей сторонницей умеренных взглядов и, как и ее муж, не желала видеть репрессий со стороны консерваторов. «Мы придем, – мрачно предсказывала она, – к полноценной монархии, к новой борьбе, открытой или скрытой, без передышки»[402]. Сам Тьер осознавал такую возможность. Он знал, что восстановление монархии имеет мало шансов на успех и в долгосрочной перспективе республика остается более жизнеспособной, чем любая другая форма правления. Вызвав гнев консерваторов, он заверил республиканцев (которые приходили к нему депутациями в течение нескольких недель, предшествовавших взятию Парижа), что предан республике. Мэр Лиона, ветеран республиканской партии, был одним из тех, кто, хотя и не утратил настороженности, но все же ушел убежденным. «Я и мои друзья доверяем вам, – написал он Тьеру, – но мы не доверяем правым… Рассчитывайте на нас… как вы прикажете, так мы и будем действовать»[403].

Встретив сопротивление в центре Парижа, Мак-Магон отвел основную часть своих войск обратно в Пасси. Они разместили штаб-квартиру на улице Бенджамина Франклина, недалеко от дома Моризо. Сам Мак-Магон поселился в доме