Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

после того, как национальные гвардейцы оставили форт Бисетр на юго-востоке и вернулись в город, чтобы защищать кварталы, в которых жили. Командир коммунаров в форте Бисетр Лео Мелье убедился, что жившие неподалеку монахи-доминиканцы были в сговоре с версальской армией, поэтому, отступая, взял в плен около сорока священнослужителей и служек. В возникшем хаосе некоторым из них удалось освободиться или сбежать; остальных поместили во временную тюрьму на площади Италии. В тот же день им приказали присоединиться к четырнадцати национальным гвардейцам, заключенным в тюрьму за неповиновение на баррикадах. Несмотря на протесты, доминиканцев и заблудших гвардейцев согнали во внутренний двор тюрьмы, а затем вывели за ворота. Однако стоило им выйти на улицу, как тюремная охрана и солдаты-коммунары открыли по ним огонь: тринадцать человек, в том числе пятеро священнослужителей, были убиты.

Район на вершине того же холма, Бют-о-Кай, вскоре перешел под контроль версальцев – впрочем, не раньше, чем были отбиты первые три атаки. Пал последний бастион коммунаров на Левом берегу. Версальцы заставили пятьдесят пять пленных коммунаров встать на тела их павших товарищей, а затем их расстреляли. По словам солдата версальской армии Жюльена Пуарье, в течение следующих нескольких дней площадь Италии превратилась в «настоящую бойню»[407]. Только там, возможно, было совершено несколько тысяч казней.

В той же мере, в какой был нарушен порядок среди коммунаров, пошатнулась и дисциплина в рядах версальцев. Массовые убийства, совершенные на Монмартре, не ограничились убийствами из мести на улице Розье. Один из коммунаров, Камиль Пеллетан, рассказал, что видел двадцать тел, сложенных в ряд на тротуаре перед домом. Изрубленных штыками коммунаров оставляли умирать на площади Мэрии. Аналогичная бойня произошла возле Мулен-де-ла-Галетт. А в Шато Руж видели, как на тележках во двор школы вывозят более пятидесяти тел. «Сколько людей защищало баррикады, – писал Пеллетан, – столько же было и трупов»[408]. Два генерала, вернувшие Монмартр – Поль де Ладмиро и Жюстен Кленшан, – оказались одними из самых щепетильных в версальской армии. Республиканец Кленшан категорически запретил казнить пленных коммунаров в подконтрольных ему районах Парижа. Ладмиро, происходивший из старинной аристократической семьи, оказавшей сопротивление Французской революции, отличался исключительным стремлением соблюдать нормы приличия. Он выразил сочувствие парижанам, которые вступили в Национальную гвардию в отчаянное время, чтобы гарантировать себе ежедневную зарплату в полтора франка, но оказались связаны с восстанием. Тем не менее в безумной горячке и паранойе уличных боев даже ответственные генералы обладали весьма ограниченной властью над низменными инстинктами своих офицеров и солдат. Теми овладело что-то вроде безумия.

В других районах Парижа раненых солдат бросали в братские могилы вместе с мертвыми. Джон Мерримен в своей книге описывает, как смеющиеся солдаты по очереди бросали камни «в маленькую руку, еще, казалось, шевелившуюся в груде тел, пока она не остановилась»[409]. Заключенных, идущих маршем в Версаль, внезапно останавливали и убивали безо всякой причины, в некоторых случаях даже закалывали. Один из заключенных, участвовавший в этом марше, не поспевал за остальными, поэтому солдаты привязали его за руки к лошади, которую затем пустили галопом. В скором времени он превратился в истекавшего кровью калеку; его состояние было настолько ужасным, что зеваки умоляли солдат застрелить его. «Один из солдат остановил свою лошадь, приблизился и выстрелил из карабина в стонущий и брыкающийся кусок мяса», – вспоминал писатель Альфонс Доде, ставший свидетелем этой сцены. «Он не умер…Другой солдат спрыгнул с лошади и снова выстрелил. На этот раз всё»[410]. Женщина с красным поясом была просто застрелена на месте. «Как и другие женщины-жертвы, – писал Мерриман, – она сумела без жалоб пережить прусскую осаду только для того, чтобы быть расстрелянной французской командой»[411]. В романе «Разгром», написанном Золя двадцать лет спустя, он воссоздал массовые казни на улице Ришелье и непрерывную работу расстрельных команд в казармах Лобо. «Бойня была ужасней всего именно здесь, – писал он, – погибали мужчины, дети, осужденные по одной улике: достаточно, что руки черны от пороха, на ногах солдатские башмаки; погибали невиновные, схваченные по ложному доносу, жертвы личной мести; они тщетно вопили, стараясь оправдаться, но не могли добиться, чтобы их выслушали; версальцы ставили под дула винтовок как попало целые толпы, столько несчастных людей, что на всех не хватало пуль, и раненых добивали ружейными прикладами»[412].

Свидетелям происходящего, находившимся в то время в своих домах, было почти невозможно верно интерпретировать события уличных боев. В центре Парижа Гонкур и Бюрти беспокоились, что солдаты могут попытаться ворваться в квартиру и использовать ее в качестве укрытия для стрельбы, растоптав при этом книги и бумаги. Они слышали, как звуки выстрелов становились все ближе. Выглянув из окна, они увидели группу перепуганных рабочих, которые бестолково суетились, получив приказ построить баррикаду. Вдруг оба писателя услышали вокруг свист пуль. Коммунары исчезли в конце улицы, но вскоре появились и другие. Сначала они строем направились на юг по улице Вивьен. Однако вскоре отступление переросло, как писал Гонкур, во «всеобщее паническое бегство»[413]. Бюрти и Гонкур видели, как четверо мужчин несли «мертвеца» за руки и за ноги, «как тюк с грязным бельем». Его голова была вся в крови. Они носили его «от двери к двери, не находя ни одной открытой». Чуть поодаль, под небольшим деревом, национальный гвардеец и лейтенант стояли над мертвым телом. Град пуль внезапно сорвал с дерева все молодые зеленые листья, и теперь они сыпались на них будто дождем. Неподалеку лежала на животе женщина, держащая в руке фуражку с козырьком.

К концу дня эта улица была в руках версальских войск. Однако захват каждой улицы давался ужасной ценой. Даже на отвоеванной территории каждый солдат в любой момент мог быть застрелен из окна какой-нибудь квартиры. Атмосфера неуправляемого террора, несомненно, разжигала в армии ненависть и кровожадность. Переняв тактику коммунаров, версальцы разместили снайперов высоко на крышах зданий, окружавших недостроенную Оперу Гарнье. Оттуда они открыли огонь по коммунарам, засевшим за баррикадами. Тактика сработала, и к вечеру здание Оперы вновь захватили. На площади Мадлен были совершены новые казни. «Я боюсь, что среди регулярных войск царит очень мстительный настрой, что крайне прискорбно»[414], – писал Алан Герберт, английский врач, живший сразу за церковью Мадлен.

В тот вечер, выйдя на балкон, чтобы посмотреть на версальские войска, Гонкур и Бюрти остолбенели – пуля попала в стену прямо над ними. Они поняли, что их сосед сверху вызвал огонь на себя, когда ему взбрело в голову раскурить трубку у своего окна. Оба писателя поспешили обратно в дом. Вскоре обстрел возобновился, на этот раз коммунары атаковали только что завоеванные