Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

В четверг вечером Шарль Делеклюз сел писать последнее письмо своей сестре. Начиная с 11 мая журналист-радикал, которого некогда защищал Гамбетта, был гражданским делегатом военного комитета и фактическим военным лидером Коммуны. «Я больше не чувствую в себе мужества смириться с очередным поражением после стольких других»[432], – написал он, затем встал, вышел на улицу и направился к одной из баррикад. Двигаясь медленной, почти плывущей походкой человека, совершенно готового к смерти, он намеренно оказался на открытом месте и был немедленно застрелен. Четверо мужчин бросились поднимать его тело. Троих из них также застрелили.

Коммуна, по сути, осталась без лидера. После почти недельных боев в Париже Винуа, возможно следуя инструкциям Тьера, отдал приказ приостановить казни. Заключенных, как он сказал одному из своих подчиненных, больше не следует расстреливать «без тщательного изучения»[433] каждого случая. Однако на самом деле казни без суда продолжались еще много дней. Они проводились открыто, не только на баррикадах, павших перед версальцами, но и, например, в Люксембургском саду, где тысячи мужчин и женщин были выстроены у стены и расстреляны в течение недели. Тела складывали в кучи. Их грузили на тележки и скатывали в траншеи. Воды Сены, рябь и отраженный свет на поверхности которых так вдохновляли импрессионистов, обагрились кровью. В отместку коммунары вывезли из Ла-Рокетт еще пятьдесят заключенных и отвели их к северо-восточным стенам города. Там они были расстреляны – не солдатами, а каким-то сбродом, палившим наугад. Оставшиеся в тюрьме заложники, осознав, что уготовано им судьбой, взяли дело в свои руки. Соорудив импровизированную баррикаду, они смогли удерживать своих тюремщиков на расстоянии в течение многих часов, несмотря на попытки выкурить их оттуда с помощью горящих матрасов. В конце концов к ним на помощь пришли версальские войска, которые к тому моменту двинулись на восток.

Бои в Бельвиле и Менильмонтане, последних оплотах Коммуны, были особенно ожесточенными. В бой вступали целыми семьями, понимая, что сражаются с противником, от которого не стоит ждать милосердия. Войска Тьера обрушивали артиллерийский огонь на Бельвиль, где каждый житель считался врагом. Когда петля затянулась, оставшиеся коммунары – около двухсот национальных гвардейцев с двумя орудийными батареями – оказались на кладбище Пер-Лашез, среди могил и богато украшенных надгробий самых богатых семей Франции и ее самых знаменитых поэтов, романистов, архитекторов, драматургов, композиторов и художников. Распахнув ворота кладбища, версальцы хлынули внутрь, надеясь задавить оставшихся измученных коммунаров числом. Кладбище сразу же превратилось из благопристойного места упокоения почитаемых усопших в хаотичное поле боя. Большая часть боев проходила врукопашную. Последний сопротивлявшийся коммунар был убит возле могилы Бальзака.

Однако на этом кровопролитие не закончилось. Когда в открытой яме были обнаружены тела архиепископа Дарбуа и его собратьев-священнослужителей, адреналин и страх превратили негодование в чистую ярость. Хладнокровное убийство духовного лидера – католического архиепископа Парижа, ни больше ни меньше! – и крайне пренебрежительное отношение к его телу были доказательством варварства врага. Единственным возможным ответом стала безжалостность. Захваченных живыми коммунаров выстраивали в ряд у глубокого рва перед каменной стеной и жестоко расстреливали. Клемансо рассказывал впоследствии, что слышал бешеный грохот пулеметов, которые в течение получаса без передышки всаживали пули в плоть. На следующий день еще сотни пленных были доставлены на то же место, расстреляны и брошены в ту же братскую могилу. То же самое происходило в Ла-Рокетт. Теперь уже пленных коммунаров бросили в камеры, и в течение следующих двух дней расстреляли около тысячи девятисот человек. Еще четыреста были расстреляны в тюрьме Мазас. Тех же, кого провели маршем до самого Версаля, закрыли в маленьких камерах без света, еды, воды и воздуха. Многие умерли прежде, чем кто-либо успел позаботиться о них.

Когда переплетчика Эжена Варлена, перед отступлением в Бельвиль возглавлявшего отряды коммунаров на Левом берегу, взяли в плен, его повели вверх по холму на Монмартр, по пути избивая прикладами до крови. Когда он добрался до улицы Розье, где были убиты генералы Клеман-Тома и Леконт, один глаз у него выпал из глазницы. Не в силах стоять, Варлен, мученик за безнадежное дело, был расстрелян сидя, на стуле в саду.

Неделю спустя, в воскресенье, Корнели с мужем Тибюрсом вернулась в Пасси. Все окна в их доме на улице Бенджамина Франклина были разбиты, фасад покрыт следами от снарядов. Повсюду читались признаки того, что в доме побывали солдаты. Сделать предстояло многое, и все же, к их огромному облегчению, здание оказалось практически неповрежденным. На следующий день супруги Моризо отправились на барже вниз по Сене, чтобы понять ситуацию в городе. Увиденное превзошло их самые худшие ожидания. Многие здания на улице Рояль уже были снесены. Почти вся улица Риволи представляла собой выжженные руины. Спасти здание Отель-де-Виль не представлялось возможным: «оно было, – отмечала Корнели, – все разворочено от края до края! В нескольких местах оно дымилось, а пожарные все еще поливали его водой. Это полнейшие руины»[434].

Битва за Париж заняла неделю. Провести достоверный подсчет не удалось, но, по приблизительным оценкам, было убито от 20 000 до 30 000 повстанцев и их сторонников – в это число, несомненно, входило много мирных жителей и большое число женщин и детей. Теодор Дюре, богатый художественный критик и коллекционер, которому Мане отправил свои картины в начале осады, едва избежал казни. Он вместе со своим другом Энрико (Анри) Чернуски, банкиром, коллекционером и ветераном 1848 года, пытался осмотреть последствия боевых действий. Версальские войска, приняв друзей за коммунаров, схватили их и тут же повели на расстрел. От смерти их спасли в самый последний момент.

Отец Дега, Огюст, стал свидетелем кровавой бойни, услышав то, что он описал как «шесть дней и шесть ночей непрерывных пулеметных залпов, обстрелов, стрельбы». Он видел, как груды трупов укладывали на большие ковры, которые обычно использовались для перемещения домашней мебели, и отвозили в ближайшие места для захоронения. Однако до того, как их увозили, «чтобы пройти по улице, через них приходилось перелезать». Стереть из памяти эти воспоминания для него оказалось невозможным.

Тьер непреклонно заявил: «Пусть это ужасное зрелище послужит уроком»[435]. Отец Берты высказался в том же духе. Он пробормотал Корнели, что обломки должны быть каким-то образом сохранены, «как вечное напоминание об ужасах народной революции». Корнели же куда дольше пребывала в неверии: «Это невероятно, нация таким образом уничтожает саму себя!» Она описала разрушения Счетной палаты (где ее муж работал главным аудитором), Дворца Почетного