Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

принималось решение о демонтаже колонны! Более того, он позаботился о сохранении скульптурных барельефов. «Мне не в чем себя винить», – сказал он. Однако его показания проигнорировали, и он был приговорен к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в размере 500 франков. Озадаченный тем, что судья посчитал его способным заплатить такую сумму («Они считали меня богатым, это очень распространенное мнение. Я, должно быть, выгляжу богатым, потому что я толстый»), он тем не менее нашел в себе достаточно самообладания, чтобы понять, что какая-то форма наказания неизбежна. «Я знаю их и знаю, как они оскорблены презрением, которое мы проявили к ним своей акцией в Париже»[450], – заявил он.

В течение всей второй половины 1871 года здоровье Курбе ухудшалось из-за огромного напряжения, и после трехнедельного заключения в тюрьме Сент-Пелажи, куда его перевели после вынесения приговора, он был условно-досрочно освобожден и теперь проходил лечение в клинике в Нёйи. Там в начале нового года его навестили Моне со старым наставником Эженом Буденом. В то время было рискованно связывать себя с Курбе, поэтому готовность Моне навестить его вскоре после возвращения во Францию красноречиво свидетельствовала как о его политических симпатиях к Курбе, так и о его сострадании к старому стороннику и наставнику.

Эдуард после событий 1870–1871 годов страдал от депрессии. Целые кварталы Парижа – великого города, с которым он отождествлял себя и который, по мнению друзей, практически олицетворял, – превратились в руины или были опустошены пожарами. Еще несколько месяцев в воздухе висело зловоние. До этого его город пережил долгую зиму под осадой, а сам он перенес тяжелую болезнь, пережил холод, голод и страх. Он чувствовал бессилие и беспокоился не только за себя, но и за свою семью и друзей. Два его младших брата были в таком же смятении. Все трое придерживались одинаковых политических взглядов. Но что значит иметь политические «убеждения» после такого фиаско? Республика, о которой мечтали все трое, появилась на свет, но какой ценой? И, если реально смотреть на вещи, каковы сейчас были ее перспективы? Несомненно, сейчас началась реакция. Статус Франции как республики был крайне шаток.

Эдуард ни на йоту не утратил своих республиканских убеждений. Что он, по-видимому, утратил (по крайней мере, временно), так это веру в понятное общественное устройство. Речам политиков больше нельзя было доверять. Пройдут десятилетия, прежде чем кто-либо получит хоть какое-то достоверное представление обо всем случившемся, а выжившие непосредственные участники событий, возможно, не оправятся никогда.

Одна только мысль о потерях подрывала моральный дух. Особенно его ужаснула смерть Базиля. Молодой художник на протяжении долгого времени был самым преданным учеником Эдуарда. Из всех художников нового поколения он ярче всех горел перестроить французский консервативный художественный истеблишмент. И вот теперь у его друзей и семьи не было даже возможности его оплакать. Только сейчас, спустя месяцы после смерти Базиля, Эдуард понял, что начинает понемногу осмыслять все случившееся. Его разум, словно колесо водяной мельницы, продолжал прокручивать события Кровавой недели. Версальская армия действовала совершенно бесчестно. Очевидно, что виноват был Тьер. Чем больше Эдуард думал об этом, тем больше негодовал. Однако и коммунары вели себя безумно. Он понимал, что их эксперимент потерпел фиаско; они сделали едва ли не все возможное, чтобы спровоцировать катастрофу. Поведение Курбе не было столь вопиющим, как у других лидеров коммунаров, и все же во многом его наивный оптимизм и задиристое бахвальство олицетворяли их ошибки. После Кровавой недели, писал он, Курбе «повел себя как трус», пытаясь спасти свою шкуру, дистанцировавшись от Коммуны. Он «сейчас не заслуживает ни малейшего внимания»[451], заключил он. Однако за критикой Курбе он лишь скрывал собственное бессилие.

То, что противоречивые чувства Эдуарда не находили выхода, только усугубляло его состояние. В июле он отправился в Версаль, надеясь написать портрет Гамбетты – «единственного способного человека, который у нас есть», как он его называл. Однако политик был слишком занят и не нашел времени для старого друга, и Эдуард вернулся в мастерскую, ломая голову над тем, что делать дальше. Его любимым выражением в те дни было totalement sincère («абсолютно искренний»). Больше у него не было времени на иронию и озорство, присущие лучшим его картинам 1860-х годов: на цитаты из произведений старых мастеров, на заигрывания с Испанией, костюмы и переодевания. Он хотел делать четкие заявления, показывать факты. Однако большую часть года Мане почти ничего не писал. Он больше не чувствовал себя достойным иметь учеников или помощников. Всерьез он вернулся к живописи лишь весной 1872 года.

Когда же это произошло, больше всего он хотел разоблачить всю жестокость и мерзость действий армии во время Кровавой недели. Некоторое время он обдумывал идею создания исторической картины в стиле «Казни императора Максимилиана». Он желал вернуть себе энтузиазм и энергию, которые переполняли его тогда – в тот год, когда он работал над серией картин, разоблачавших глупость и беспринципность Наполеона III. И все же он не был уверен, он еще точно не знал, что именно писать. Он чувствовал что-то вроде морального паралича.

Когда Эдуард начинал тот свой цикл, вокруг все только и говорили о том, как имперский режим Наполеона III ослабил законы о цензуре. Он, как тогда считали, предоставил подданным империи больше свободы самовыражения и тем самым подставлял сам себя под удар. И все же в итоге усилия Эдуарда были подвергнуты цензуре. Картины почти никто не увидел. И теперь, после падения Коммуны, три из четырех версий казни Максимилиана все еще находились у него в мастерской, как постоянное напоминание об этом. Возьмись он за Кровавую неделю, и ее наверняка запретили бы тоже. Это, конечно, было бы воспринято как прямая атака на Тьера. Эдуарду нравилась эта идея, но он понимал, что это будет игра с огнем – он не мог допустить, чтобы кто-то решил, что он поддерживал Коммуну. Атмосфера в Париже и во Франции в целом все еще оставалась напряженной. Правительство было не настроено прощать коммунаров. Тех, кто им сочувствовал, все еще судили: кто-то томился в тюрьме, кого-то сослали в Новую Каледонию. Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов и его собственный ближний круг. Что бы сказала об этом семья Берты? Они поддерживали Тьера. Брат Берты, Тибюрс, участвовал в его мстительном крестовом походе…

В последнее время Эдуард полюбил литографию, и еще до исхода года создал блестящую работу под названием «Гражданская война (сцена Парижской коммуны)». Чтобы создать литографию, нужно жирным карандашом нанести рисунок на влажный камень. Эдуарда манила каменная поверхность: она запечатляла движения его руки с той же стремительной