Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

женщина во французском обществе считается «лишней». Если она не выполнила свой женский долг, то окружающие, разумеется, предположат, что с ней что-то не так. Если дело не в биологических причинах, то, возможно, в тщеславии? или в упрямстве? или в некоем заблуждении? Такая женщина могла, например, быть очарована кем-то недоступным. Или, возможно, она считала, что у нее есть все, чтобы стать великой художницей? Подобные рассуждения могли вызвать жалость, а этого Корнели вытерпеть не могла. Она видела, какому давлению подвергала себя Берта, и все же она считала своим долгом относиться к художественным амбициям дочери скептически. «Мы должны учитывать, – писала она Эдме, – что еще через несколько лет [Берта] будет еще более одинока, у нее будет меньше связей, чем сейчас. Ее молодость пройдет, а из друзей, которые, как она полагает, у нее есть сейчас, останутся лишь немногие».

Вся Франция только что пережила катастрофу. Это был год ужасных заблуждений. Многими из наиболее беспричинно заблуждавшихся (по мнению Корнели) стали те самые художники, которые имели влияние на Берту. Ее дочери давно пора было проснуться, посмотреть в лицо реальности и положить конец несбыточным мечтам. Надежда на художественный успех – это, конечно, хорошо, но Берте «следует быть осторожной, – писала Корнели, – чтобы не поддаться еще одной иллюзии, не променять реальность на тень». Корнели очень хотелось, чтобы Берта оставила позади «всю эту суматоху фантазий и чувств» и «вела свой корабль мудро и осторожно… Потому что, когда кто-то разрушает свою жизнь безвозвратно, он спит и видит, как свалить вину на других»[458].

Однако советы Корнели на этом не закончились. Она решила быть честной и, при необходимости, прямолинейной. Поэтому, когда Берта вернулась в Пасси из Шербура, она прямо сказала ей, что не верит в ее талант. Берта, как Корнели впоследствии писала Эдме, «не обладает тем талантом, который имеет коммерческую ценность или завоевывает признание. Она никогда не продаст ничего, написанного в своей нынешней манере, и она не способна писать по-другому». Хуже того, она заметила, что всякий раз, когда ее дочь получала комплименты от коллег-художников, это сразу же ударяло ей в голову. Говорили ли эти художники действительно искренне? Корнели не была в этом уверена. «Пюви сказал ей, что ее работа настолько тонка и изысканна, что делает других несчастными и что сам он вернулся домой недовольный собой. Но так ли уж она хороша? Кто-нибудь отдал бы хотя бы 20 франков за одну из этих вещей?»[459]

Берта, к ее чести, была хорошо защищена от сомнений матери. Временами они ее даже забавляли. В ответ она просто настаивала на своем. Постепенно ситуация начала меняться в ее пользу. Ее пастельный портрет беременной Эдмы был принят на Салон 1872 года – первый после войны. Правда, жюри не приняло ни одну из ее последних картин. Однако вместо того, чтобы подорвать ее уверенность в себе, отказ только подкрепил убежденность Берты в недостатках Салона.

Изолированная в Европе и ослабленная, после «Грозного года» Франция все еще номинально оставалась республикой, однако в действительности могла стать чем угодно. Ее судьба была еще не определена. Немецкие войска все еще находились на французской земле. Недавно объединенная Германия вытеснила Францию с позиции крупнейшей и самой густонаселенной державы Европы. Наполеон III был еще жив и находился в изгнании. Хотя у него имелись сторонники, тяжелая болезнь подтачивала силы, и над ним все еще витал едкий запах позора военного поражения. Возрождение бонапартизма – хотя это крайне маловероятно – все еще было возможно. На выборах, состоявшихся сразу после осады, роялисты получили большинство в Национальном собрании, однако оставалось неясным, кого именно поддержал народ. Выражал ли он поддержку реставрации Бурбонов или какой-то разновидности конституционной монархии, которую возглавлял бы представитель Орлеанского дома? Или же это были просто голоса за мир и стабильность после почти года хаоса и кровопролития? Учитывая, что дополнительные выборы летом 1871 года ознаменовались возвращением республиканцев (и Леона Гамбетты в Национальное собрание), верным казалось последнее. Эти результаты вызвали беспокойство у консерваторов и придали остроту махинациям роялистов разных ветвей. Они опасались, что их шанс добиться реставрации может ускользнуть, если они не будут действовать быстро.

Это был чрезвычайно напряженный период. И, как это характерно для Франции, некоторые из самых ожесточенных споров велись из-за символов. Граф де Шамбор из династии Бурбонов, надеявшийся быть восстановленным на троне под именем Генриха V, дал понять, что готов придерживаться конституционной формы монархии, но намерен восстановить белый флаг в качестве национального флага Франции. Он заявил, что триколор разделяет нацию – он символизировал революцию, следовательно, от него следует отказаться, если всеобщее желание заключается в том, чтобы надлежащим образом объединить французскую нацию и монархию. Однако после всего, что произошло, настойчивость графа была воспринята как фанатичная и чуждая здравому смыслу – даже теми, кто симпатизировал Бурбонам. Чтобы противостоять натиску роялистов, левые попытались возвысить триколор как объединяющий символ. Инерция тем временем позволила Тьеру, которому к тому времени исполнилось семьдесят четыре года, оставаться главой правительства. Возможно, лично он и выступал за конституционную монархию, но, будучи прагматиком, знал, что роялисты разделены, а общие настроения ставят во главу угла стабильность. Это означало сохранение республики – варианта, вызывающего наименьшие разногласия. Национальное собрание назначило Тьера президентом, и хрупкая республика устояла – по крайней мере, пока. «Республика, – заявил он, – будет консервативной или ее не будет вовсе»[460].

Конечно, республика Тьера совсем не походила на ту, к которой стремился Мане. И поскольку Мане был далеко не одинок, срединный путь, избранный Тьером, мог с очень большой вероятностью привести к проблемам. Триумфальное возвращение Гамбетты пробудило надежды у более прогрессивных республиканцев, и Тьер на короткое время позволил все более воодушевленным роялистам поверить в возможность полной реставрации монархии под его началом. Однако, когда в конце 1872 года, сопротивляясь маневрам роялистов, он, наконец, недвусмысленно заявил, что выступает за сохранение республиканского строя, консерваторы потеряли терпение и приняли закон, лишивший его власти. Через несколько месяцев его вынудили уйти в отставку. 24 мая 1873 года Тьера сменил на посту президента маршал Мак-Магон, строгий католик и легитимист.

Республика, казалось, была обречена. В январе 1873 года в английском Чизлхерсте умер Наполеон III. Теперь тридцать депутатов-бонапартистов в Народном собрании могли свободно сотрудничать с роялистами против республиканцев. Роялисты внезапно увидели свет в конце тоннеля. Мак-Магон же был убежден в необходимости очистить правительство от республиканцев, которых он приравнивал к революционерам. В более широком смысле он ввел во французском обществе то, что сам он назвал «восстановлением морального порядка».

Пока надежды монархистов разгорались заново, католическая