Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

как мимолетные выразительные взгляды. В них будто что-то зашифровано и завуалировано. Они кажутся живыми. В них запечатлены мимолетные эмоции: любовь, страх, нерешительность, горе, возбуждение и осознание собственной смертности. Все эти субъективные чувства и еле уловимые намеки отражаются в темных глазах Берты.

Как появились эти портреты? Вскоре после своего возвращения из Шербура в 1871 году Берта посетила вечерний салон четы Мане, обычно собиравшийся по четвергам. Позже она написала Эдме, что Эдуард «находит меня не такой уж уродливой и хотел бы, чтобы я вернулась; мне так скучно, что, возможно, я даже сама предложу ему это»[466]. Итак, Берта снова заговорила о том, чтобы позировать для него. Она надеялась, что, проводя с ним больше времени, сможет избавиться от меланхолии – и что это не усугубит ситуацию.

Позирование для Эдуарда всегда было непростым делом, требующим немалого такта. Он не хотел вредить репутации Берты и ставить под угрозу свой брак с Сюзанной, вызывая сплетни. Но их дружба углубилась – вообще-то, к этому времени они уже были по-настоящему влюблены друг в друга, – а узы между двумя семьями, хотя и ослабленные недавними событиями, освободили их от былых ограничений, затруднявших в свое время работу над «Балконом». Во время сеансов позирования в мастерской больше никого не было – ни Леона, ни Фанни Клаус, ни Антуана Гийеме. Никаких сопровождающих. Только Эдуард и Берта.

Почти на всех портретах Мане люди написаны с подчеркнуто нейтральным выражением лица. Ему нравилось изображать людей с такими выражениями, которые они обычно принимают, находясь в общественных местах, чтобы другие не могли прочитать их мысли – скучающие, отсутствующие, иногда почти ошеломленные из-за того, насколько они оторваны от происходящего вокруг. Заметив это, некоторые критики писали, что он не обладал талантом улавливать психологическую подоплеку происходящего. Теофиль Торе, например, обвинил его в культивировании «своего рода пантеизма, в котором голова ценится не выше, чем туфля». Однако портреты Берты, написанные Эдуардом после 1870 года, выглядят совсем иначе. Это явление уникальное в его творчестве – портреты Берты кажутся личными; в них ощущается вовлеченность и почти экстравагантная выразительность.

Первая (и до сих пор самая известная) картина из этой серии была написана за два сеанса в 1872 году. На ней изображена Берта в черном платье и черной шляпе, с букетиком фиалок[467]. Если на большинстве портретов кисти Мане свет падает прямо на модель, сглаживая ее черты, то здесь он падает сбоку. Темные глаза Берты смело расширены: это усиливает эротичность и вызов, читающиеся в ее взгляде. Ее лицо выражает восхищенное, оценивающее внимание к мужчине, изображающему ее, – как будто оба они находятся в разгаре оживленной дискуссии. Мы видим зарождающуюся улыбку, в которой чувствуется легчайшая ирония, а также, возможно, упрямство, обида или легкая нервозность. Складывается ощущение, что модель была не в состоянии взять под контроль свои чувства к художнику, и это смятение ему каким-то образом удалось (возможно, случайно) передать. Вся картина производит впечатление очень быстрого наброска.

Шляпа Берты на этом портрете – не более чем нагромождение плоских черных фигур на белом фоне (можно сказать, что Эдуард многому научился благодаря своему увлечению гравюрой и интересу к японской ксилографии). Освещенный профиль Берты очерчен скупо – длинная дуга, плавно переходящая в скулу. Свободная сетка из быстрых мазков кисти подчеркивает выбившиеся из прически пряди ее каштановых волос и ленточки ткани, которые, по-видимому, являются частью ее головного убора. Все это выглядит столь лаконично, как если бы художник хотел передать идею о том, что сущность человека можно постичь одним взглядом.

Поль Валери, который позже женился на племяннице Берты Жаннин (дочери ее сестры Ив), любил эту картину больше всех других работ Мане. По его словам, это был не просто портрет, а поэма. Прозрачность и нежность этого портрета напоминали ему о картине Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой». Эдуарду удалось передать физическое сходство с Бертой и «точную интонацию, присущую» ей. Это «звучание», под которым Валери подразумевал особую энергию Берты, темперамент, ее живость, нашло воплощение в легких и свободных мазках Эдуарда, придающих портрету удивительную ауру эфемерности и неуловимости – то, что Валери называл «присутствием отсутствия». «Современный мастер стремился, – писал он, – и хочет действовать, пока первое впечатление еще не отмерло»[468].

На следующей картине, посвященной Берте, самой художницы нет. Здесь Мане решил изобразить не ее, а символ любви[469]. «Присутствие отсутствия», о котором говорил Валери, стало «отсутствием присутствия». Картина «Букет фиалок» представляет собой натюрморт-портрет, где темно-зеленый и лавандовый оттенки букета контрастируют с красной лакированной ручкой закрытого веера. Чтобы внести ясность, Эдуард включил в натюрморт написанное от руки письмо на белой бумаге с надписью «Для мадемуазель Берты [Мо] ризо» между теплым серым передним планом и темным фоном. Картина пронизана почтением; атмосферой соучастия, простой нежности и откровенной привязанности.

К Эдуарду вернулась прежняя уверенность. Видя успехи Берты и чувствуя ее решимость, он поддержал ее. Он уговаривал Берту, как только мог, дав ее адрес «очень богатому джентльмену», который хотел заказать портреты своих детей, выполненные пастелью. Берта писала Эдме, что, если она хочет, чтобы клиент ее уважал, она должна «заставить его щедро заплатить». Заказ был выполнен. «Это исключительная возможность, которую я не должна упустить»[470], – заключила она в том же письме. Тибюрс тем временем встретился с Эдуардом. Любая вражда между армейским офицером, сражавшимся под началом Тьера, и республиканцем, который ненавидел Тьера, казалось, была преодолена. И по настоянию Эдуарда Тибюрс попытался повторить то, что она уже слышала от Мане. «Тебе давно пора начать независимую жизнь, а успех, который к тому же приносит деньги, – это единственный ключ ко всякой свободе», – сказал он.

Берта отнеслась к его совету серьезно. Весной 1872 года она попросила Эдуарда показать некоторые из ее работ торговцу картинами Полю Дюран-Рюэлю. Эдуард с энтузиазмом откликнулся на ее просьбу. Дюран-Рюэль, католик и легитимист, казалось, не должен был бы симпатизировать новым художникам из республиканского круга Эдуарда. Однако Дюран-Рюэль относился к новому типу торговцев искусством: он добился значительного успеха, создав частный рынок для картин вне системы Салона. Он начал покупать и продавать работы барбизонских мастеров, в том числе Камиля Коро, учителя Берты, и теперь обратился к новым художникам – будущим импрессионистам. Его усилия возымели колоссальный эффект. Он только что приобрел двадцать две картины Мане. Едва услышав рекомендации Эдуарда, он купил за 300 франков картину Берты, написанную маслом, и три акварели по 100 франков каждая. Это дало Берте огромный стимул.

В апреле следующего, 1873 года Дюран-Рюэль приобрел морской пейзаж Берты («Гавань»