Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

сделать Писсарро строгое предупреждение. Приятно, писал он, что небольшое число сторонников наконец-то проявило интерес к творчеству Писсарро. «Но вам надо сделать еще один рывок и приобрести широкую известность, – посоветовал он. – Вы не достигнете этого групповыми выставками. Публика не ходит на такие выставки, пойдет лишь тот же самый круг художников и почитателей, которые уже вас знают». В свою очередь, Салон посетит несколько сотен тысяч человек. Если бы Писсарро удалось развесить там свои картины, их увидели бы торговцы картинами, коллекционеры и критики, «ведь ни в каком другом случае они не увидят и не откроют вас».

«Умоляю вас выставляться [в Салоне], – заключил он. – Вы должны завоевать успех, нашуметь, привлечь критику, стать лицом к лицу с широкой публикой, вы не сможете добиться этого нигде, кроме Салона»[483].

Точно так же, как Эдмон Дюранти был во многом рупором Дега, Дюре часто повторял тезисы Мане. Поэтому не приходится сомневаться, что Эдуард говорил Берте то же самое наедине. Когда Дюре говорил о том, чтобы «нашуметь», «бросить вызов и привлечь критику», он явно имел в виду бурный опыт Мане в 1860-х годах. Эдуард пережил в Салоне больше оскорблений и позора, чем все остальные члены группы будущих импрессионистов, вместе взятые. Однако он был твердо убежден, что игра стоит свеч. Если бы Мане сменил гигантскую аудиторию Салона на меньшую и непостоянную, все его невзгоды были бы напрасны. В отличие от многих других, он также испытал в Салоне и настоящий успех – еще в 1861 году, когда выставил своего «Испанского гитариста». С тех пор он переживал в основном тяжелые времена, и все же такое впечатление можно было произвести только в Салоне. Мане считал, что упускать такую возможность как раз в тот момент, когда все начинало складываться в твою пользу, стало бы ошибкой и, более того, проявлением недостатка мужества.

Именно это он пытался донести до Берты, пока та позировала для него. Он хотел, чтобы она осознала опасность участия в выставке работ, которые большинство людей сочли бы отрывочными и незаконченными – выставке, к тому же явно преподносившей себя как упрек истеблишменту. Это плохо отразилось бы как на ней, так и на нем самом. Это было ясно и Пюви де Шаванну, который теперь присоединился к тем, кто пытался отговорить Берту выступать заодно с отколовшейся группой. Несмотря на все случившееся, Пюви не переставал добиваться руки Берты. Ни Корнели, ни ее покойный муж Тибюрс не скрывали своей неприязни к нему. «Я знаю, что не нравлюсь вашей семье и что их главное чувство ко мне – желание никогда меня не видеть»[484], – писал он Берте. И все же он маячил на задворках ее жизни, ожидая перемен в ее отношении и, возможно, надеясь, что смерть Тибюрса улучшит его перспективы.

7 апреля он написал ей письмо, в котором сравнил предполагаемую выставку отколовшихся художников с «гражданской войной». Учитывая недавние события, эта фраза была подстрекательской. «Моя дорогая мадемуазель, – писал он, – это… самая глупая война, какая когда-либо велась, и, к сожалению, на вашей стороне нет тяжелой артиллерии»[485]. Он не видел никакого смысла в том, что он назвал «опасной прихотью» Берты, и предостерег ее от того, чтобы таить обиду на жюри Салона. У того, что вы пытаетесь сделать, есть свои защитники, писал он, но их меньшинство.

«К тому же, – добавил он, – им нужна голова Мане, и так или иначе они ее получат».

Последнее замечание оказалось весьма проницательным. Пюви, возможно, и был политически консервативен, но не наивен. Он давал Берте понять, что Эдуард отговаривал ее от участия не только ради нее самой. Все знали, что Мане являлся неофициальным лидером новой группы. Хотя он отказался подписывать их устав или выставляться вместе с ними, они все равно были связаны, и мысль, что Берта присоединится к той самой кисти, которая побьет его, причиняла Пюви боль.

Однако Берта оказалась невосприимчива к предостережениям Эдуарда, Пюви и остальных скептиков. Она сказала, что выступит вместе с «Анонимным обществом», так и сделала. Ее мотивы были отчасти эстетическими. По мере развития ее творчество имело все меньше и меньше общего с тем, что предпочитало жюри Салона. Оно становилось все более радикальным. Берта все больше и больше интересовалась эфемерностью в живописи и сюжетами, связанными с частной жизнью девушек и женщин. Теперь Берта меньше заботилась о том, чтобы соответствовать ожиданиям мужчин относительно того, что представляет собой серьезное искусство. Это, разумеется, снижало вероятность успеха на «большой сцене» Салона. Конечно, ее волновал Эдуард и все, что он говорил. И все же она знала его достаточно хорошо и была достаточно уверена в собственных суждениях, чтобы отделить то, что имело значение для него, от того, что имело значение для нее.

Такое поведение стало еще одним проявлением ее упрямства, которое беспокоило ее мать, – упрямства, из-за которого Берта иногда попадала в беду (как, например, когда она отказалась покинуть Париж перед прусской осадой). И все же это упрямство сослужило ей и хорошую службу. Разве она, в конце концов, не продолжала заниматься живописью – даже после того, как из-за замужества «потеряла» Эдму, свою подругу и наперсницу, вопреки скептицизму матери? Разве она не сопротивлялась давлению выйти замуж только ради того, чтобы иметь мужа, который мог бы поставить под угрозу ее желание профессионально заниматься искусством? Она уже была готова к тому, что не оправдает чужих ожиданий – и была готова к последствиям. По правде говоря, Берта не нуждалась в том, чтобы Эдуард, или Пюви, или кто-либо другой объяснял ей, к чему приведет ее связь с художниками из отколовшейся группы. Учитывая все, что она, дочь высшей буржуазии, могла потерять, связав себя с «радикалами» и сторонниками коммунаров, учитывая явную вероятность того, что вся эта затея могла иметь неприятные последствия, и ее известность как единственной женщины в группе из тридцати художников, решение Берты принять участие было исключительно бесстрашным. Пожалуй, больше ни одна художница XIX века не принимала столь отважного решения.

Тот факт, что приглашение исходило от Дега, возможно, помог ей принять решение. И Берта, и Дега принадлежали к одному социальному классу. Они оба пережили осаду Парижа. Вопреки преобладающему мнению их привилегированных сверстников, они оба испытывали тихую симпатию к коммунарам и были потрясены жестокостью их наказания. Берте льстило желание Дега позвать ее. С точки зрения целостности и художественной серьезности у нее не было лучшего образца для подражания, чем он. В марте Дега написал Корнели, чтобы как можно убедительнее рассказать о независимой выставке. По его словам,