Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

как отклик Эдуарда на то, как спинки стульев разделяют пространство картины «Интерьер». Берта изображает главную взрослую героиню на переднем плане, а на втором пишет маленького ребенка, смотрящего «через порог» в противоположном направлении. В обоих случаях прямые черные вертикали контрастируют с облачной, неземной белизной занавесок (у Моризо) и клубами пара (у Мане).

Другая картина Берты, написанная в то же время, кажется, еще больше углубила диалог двух художников. На «Портрете Маргариты Карре» изображена нежно улыбающаяся натурщица в белом бальном наряде. Ранее Берта уже писала ее в розовом платье. «Розовое платье» было одним из первых смелых экспериментов Берты с быстрым, свободным стилем рисования, который впоследствии стал ее визитной карточкой. И все же попытка сохранить эту непринужденную манеру далась ей нелегко. Одно дело – писать свободно. Но теперь каждый мазок кисти должен был ложиться на свое место. Работа требовала безупречности – никакой халтуры, вялости или даже неумелости. Поэтому для Берты было крайне важно вернуться к той же модели и снова усадить ее в мягкое кресло перед комнатным растением. Несмотря на бальное платье, поза Карре поразительно непринужденна. Держа в руке веер, она мечтательно наклоняется вправо, изящно пересекая плоскость картины по диагонали. Маргарита была сестрой Валентины, той самой юной красавицы, с которой влюбленный Эдуард попросил Берту познакомить его летом 1870 года. Для Эдуарда смысл его первой по-настоящему пленэрной картины, «В саду», состоял в том, чтобы показать, как он работает с белой тканью при меняющемся уличном освещении. Берта, должно быть, думала о чем-то подобном – но все же совершенно ином, – когда писала сестру Валентины, искусно передавая плавные движения ткани ее белого платья и волнообразные отблески окружающего света.

Не все работы Берты были написаны в помещении. Летом ее семья, как и семья Мане, ездила на нормандское побережье. В начале 1870-х годов они с Эдуардом оба написали работы под названием «На пляже»[475]. На картине Эдуарда Сюзанна и его брат Эжен изображены ветреным днем в Берк-сюр-Мер, к югу от Булони. Эжен в берете полулежит в той же позе, в какой десять лет назад позировал брату для «Завтрака на траве». Ветер почти осязаем: Мане передает его не только стремительными мазками, но и изображая натянутые под углом паруса лодки на горизонте. Две картины Берты, также известные как «На пляже»[476], были написаны на побережье в Фекане. На одной из них фигуры людей, прогуливающихся по дощатому променаду, превращаются в пятна, расплывающиеся в густом соленом воздухе. Треугольник бирюзового моря занимает место между небом и уходящим вдаль променадом.

Диалог на холстах продолжился с завершением лета, когда Эдуард приступил к работе над портретом хозяйки салона и музыкантши Нины де Каллиас[477]. Де Каллиас стала одной из самых жизнерадостных и эмоциональных женщин, которых Эдуард когда-либо встречал. Независимая, состоятельная, примерно ровесница Берты, она была одаренным музыкантом и убежденной сторонницей республики. Де Каллиас осмелилась выразить свою поддержку коммунарам; кроме того, не являлось секретом, что у нее имелось множество любовников – все из погрязшей в бедности богемы. Одним из них был Эдмон Базир, раньше работавший с Рошфором в республиканской газете La Marseillaise (в 1884 году Базир напишет первую книгу о Мане). Де Каллиас была склонна к сменявшим друг друга приступам эйфории и депрессии – в конце концов она допилась до смерти, – и все же она руководила салоном, который посещали самые знаменитые французские поэты, музыканты, художники и писатели. Эдуард написал ее в своей мастерской, украшенной японскими веерами и безделушками, чтобы обстановка напоминала ее городской дом в Батиньоле. На картине (японские мотивы на фоне напоминают нам о портрете Берты «Отдых») де Каллиас одета в черный алжирский костюм. Лицо ее выглядит удивительно оживленным. Однако больше всего внимания в исполнении портрета привлекают резкие, диагональные, часто пересекающиеся мазки кисти Мане. Они показывают, как далеко он продвинулся с тех пор, как изобразил Викторину Мёран в подобной позе в образе «Олимпии». Заметно отличаясь от манеры Моне, Ренуара или Писсарро, мазки кисти Эдуарда ближе всего к мазкам Берты Моризо. Этот факт не позволяет усомниться в том, что Эдуард учился у нее так же, как и Берта у него.

Примерно в то же время, словно в ответ на портрет де Каллиас, Берта написала портрет Мари Хаббард[478], подруги своей матери. Хаббард изображена в полный рост, одетая во все белое. Струящаяся ткань и ее текстуры прекрасно подчеркнуты благодаря изящному использованию Бертой пастозной техники и ее неуловимо разнообразным мазкам. Здесь также очевиден диалог, который она ведет с Мане. С одной стороны, Берта, кажется, провоцирует его на более смелые эксперименты, когда отказывается от тщательно прописанных деталей и пишет фон свободными, перекрещивающимися между собой мазками, постепенно сходящими на нет. С другой стороны, она отдает ему дань уважения, граничащую с кокетством, – Хаббард возлежит в той же позе, что и Олимпия, и смотрит на зрителя с тем же бесстрастным выражением лица, что и Мёран. Одна из ее туфелек даже свисает с ноги – явный намек на туфельку Мёран в «Олимпии».

К концу 1873 года отец Берты, Тибюрс, тяжело заболел. Понимая, что дни его сочтены, он попросил о назначении на почетную должность. 6 января 1874 года его прошение было удовлетворено: это гарантировало максимальную пенсию для государственного служащего. Менее чем через три недели он скончался.

Берта не могла найти слов, чтобы выразить свое горе. В первую годовщину смерти отца она написала брату: «Какая боль в сердце при мысли о тех ужасных последних годах, о его долгих страданиях, и как я сожалею, что не смогла сделать его последние минуты счастливее»[479]. Во время траура ей становилось легче, если она проводила время с Эдуардом. И вот в конце зимы, все еще подавленная горем, она снова позировала ему для портрета. Новая картина по форме напоминала «Берту Моризо с букетом фиалок», однако по стилю была еще более свободной, более «импрессионистской» – и на самом деле, больше походила на все более смелые работы самой Берты. Эдуард рисовал быстро, однако сеансы тянулись долго. Казалось, что передать портретное сходство с Бертой было второстепенной задачей по сравнению с чем-то еще, что происходило между ними, – с каким-то таинственным сплавом близости и отчаяния, который они вместе обуздывали с помощью живописи.

«Законченная» картина «Берта Моризо в трауре» – явление уникальное в творчестве Мане. Берта на портрете устремляет пристальный взгляд больших глаз на зрителя – или, на самом деле, на Эдуарда. Щека ее покоится на кулаке в черной перчатке, а черная траурная вуаль ниспадает с головного убора темным водопадом, отдаленно напоминая