Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

но акварель Тиссо, которая находится в частной коллекции и потому малоизвестна, является одним из немногих художественных изображений событий Кровавой недели, сделанных современниками. Слишком много позора вобрали в себя те события – даже для художников, стремящихся к достоверности.

Здания, которые горели неделями и которым предстояло годами лежать в руинах, стали излюбленным сюжетом для художников, желающих завоевать поклонников на Салонах. Среди них был бывший начальник Эдуарда в Национальной гвардии и его соперник в искусстве Эрнест Мейссонье. «Руины дворца Тюильри после событий 1871 года» – самая амбициозная картина Мейссонье, изображающая последствия распада Коммуны, задумывалась как предостережение против революции и «власти толпы». На салоне 1872 года представили около девяноста работ, посвященных событиям прошедшего года, однако художников больше интересовала война с Пруссией как с очевидным врагом, чем братоубийственное фиаско Кровавой недели. Изображенные на их полотнах примеры героизма отдельных солдат и небольших групп войск, укрывшихся в импровизированных редутах, были частью широко распространенной попытки, как выразился Бертран Тийе, «превратить поражение в моральную победу».

Большинство художников, переживших Коммуну или вернувшихся в Париж сразу после нее, не были заинтересованы в том, чтобы отражать в своих картинах какую-либо пропаганду или риторику. Они пребывали в ярости. Некоторые хотели свидетельствовать о том, что произошло. Однако шли недели и месяцы, и, по мере того как художники полностью осознавали случившееся, их творческий потенциал ослабевал. Художники старшего поколения, такие как Гюстав Моро, Пюви де Шаванн, Гюстав Доре и Жан-Батист Карпо, стали меньше писать. Создаваемые ими в тот период работы, были, как правило, небольшого размера и написаны в сдержанной палитре. Некоторые художники стали вести образ жизни затворников, другие навсегда покинули Париж. Многие чувствовали себя крайне подавленными. Они говорили о том, что постоянно устают и хотят, чтобы их оставили в покое. Флобер в письме к племяннице Каролине, написанном более чем через год после краха Коммуны, отмечал: «В Париже я узнал, что несколько человек (в том числе художник Гюстав Моро) поражены той же болезнью, что и я, то есть неспособностью выносить толпу – по-видимому, это распространенное заболевание, возникшее после наших бедствий»[445].

Некоторые находили утешение в природе или в работе. Жан-Франсуа Милле, который в начале войны бежал в свою родную деревушку близ Шербура, дал совет другу-художнику, находившемуся в то время в Барбизоне: «Получай… как можно больше удовольствия от вещей естественных, поскольку в них всегда есть нечто цельное. Я, со своей стороны, стараюсь выбросить из головы (хотя и безуспешно) все эти ужасы, с которыми я ничего не могу поделать, чтобы с головой уйти в работу»[446].

Несмотря на довоенное противостояние с консервативным истеблишментом, художники из окружения Мане, похоже, разделяли взгляды Милле. Очень немногие пытались изобразить события 1870–1871 годов. Поступок Тиссо, создавшего акварель с изображением казни, был весьма показателен. Спасаясь от безумных судорог злобной политики, Тиссо покинул Париж почти сразу же после разгрома Коммуны и надолго обосновался в Лондоне.

Моне тем временем в Англии приходилось нелегко. «Англии не понравились наши картины», – писал он. Ему вторил и Писсарро. «Только за границей, – жаловался он, – чувствуешь, как прекрасна, величественна и гостеприимна Франция. Какая разница с тем, что делается здесь. Встречаешь только презрение, безразличие, даже грубость. <…> Моя живопись не привлекает никого»[447]. Теодор Дюре тем временем проинформировал Писсарро о ситуации в столице. «Ужас и отчаяние продолжают царить в Париже, – написал он. – Ничего подобного еще не бывало… У меня есть только одно желание – уехать»[448]. Именно это он и сделал, покинув Францию вместе с Анри Чернуски и отправившись в продолжительное путешествие по Азии. Однако Писсарро, в конце концов (вопреки желанию матери) женившийся на своей Жюли, стремился как можно скорее вернуться в свой дом в Лувесьене, который оккупировали и разрушили пруссаки. «Я потерял все, – сокрушался он, получив сообщение об уничтожении своего имущества. – У меня осталось около 40 картин из 1500». Некоторые из них были использованы в качестве ковриков для пола, другие – украдены жителями деревни. «Теперь у меня есть только сломанная кровать, нет ни матраса, ни даже пружинной сетки, ни посуды, ни кухонных принадлежностей… Это прискорбно»[449]. Он вернулся в июне, надеясь начать все сначала и полностью уверенный, что Франция «восстановит свое превосходство».

Моне не торопился возвращаться. В начале июня, узнав о смерти отца, он увез Камиллу и их маленького сына Жана в Голландию. Он писал ветряные мельницы и виды Амстердама и Зандама, приобрел свои первые японские гравюры. Прошло почти полгода, прежде чем он вернулся во Францию и снял мастерскую в доме 8 по улице Или, недалеко от вокзала Сен-Лазар, в нескольких минутах ходьбы от дома Мане на улице Санкт-Петербург. Эту мастерскую он снимал до 1874 года, хотя уже в конце 1871-го перевез свою семью в Аржантёй, городок на берегу Сены к северо-западу от Парижа. Аржантёй сильно пострадал от войны, но активно восстанавливался и стал популярным местом для катания на лодках. Мане помог ему снять у местного землевладельца дом, расположенный недалеко от железнодорожного вокзала. Там была большая мастерская, из окон которой открывался вид на Сену. Здесь Моне, преисполненный оптимизма, с энтузиазмом погрузился в работу. Его внимание привлекали городские предприятия и уличное движение, а также развлечения местных жителей и гостей города. После пережитых ужасных потрясений они, казалось, стремились вернуть жизнь в прежнее русло. В то время как раз осуществлялась реконструкция местного деревянного моста, сожженного отступающими французскими солдатами в сентябре 1871 года. Моне написал его, а позже продал эту картину Мане.

Альфред Сислей приехал навестить Моне и начал писать некоторые из тех же мотивов. Сислей был гражданином Великобритании, но во время войны остался во Франции. Его отец занимался производством и продажей шелка, но из-за войны его компания обанкротилась, и вскоре он умер, оставив Сислея обеспечивать себя, свою жену и двоих маленьких детей. Ренуар тем временем вернулся в центр Парижа и снял мастерскую за углом от разграбленного дома Тьера на площади Сен-Жорж. Он был частым гостем у Моне в Аржантёе. Когда у них появлялась возможность, они снова собирались в Café Guerbois. И все же родители умирали, гибли друзья, рождались дети, и социальная сторона жизни была уже совсем не такой, как раньше. Все больше внимания уделялось работе. Они постоянно рисовали.

А вот жизнь Курбе складывалась кардинально по-другому. В июне у него умерла мать. Четыре дня спустя его арестовали по доносу, обвинив в разрушении Вандомской колонны. После нескольких недель заключения в Консьержери он был отправлен в тюрьму Мазас. Он настаивал на своей невиновности и упорно утверждал, что она доказана. Он даже не был членом комиссии, когда