Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

обязательным): От меня потребовали исповедания веры. Это, должно быть, означает, что после тридцати лет публичной революционной и социалистической жизни я так и не смог донести до людей свои идеи. Несмотря ни на что, я выполню эту просьбу… Я был неизменно занят социальным вопросом и связанными с ним философскими идеями, выбирая свой собственный путь, параллельный пути моего товарища Прудона. Отвергнув ложные консервативные идеалы, в 1848 году я поднял флаг реализма, который один-единственный ставит искусство на службу человеку. <…> Я боролся против всех форм правления, которые являются авторитарными по божественному праву, ибо я хочу, чтобы человек управлял собой сам – в соответствии со своими потребностями, для своей прямой выгоды и в соответствии со своими собственными идеями»[364].

Курбе надеялся, что другие руководящие органы последуют примеру его федерации художников. Чем больше людей смогут управлять собой в соответствии со своими интересами, писал он, «тем сильнее они облегчат задачу Коммуны»[365]. Определяя себя как индивидуалиста, он выступал за децентрализацию во всем, в чем это было возможно.

Теперь Курбе наконец-то смог осуществить то, что он предложил еще в начале осады – разрушить Вандомскую колонну. Для солдат-ветеранов и всех, кто симпатизировал бонапартистам, колонна была священным памятником, но антиимпериалисты, революционеры и пацифисты ненавидели ее.

Призывая к ее демонтажу, Курбе заручился полной поддержкой Коммуны. Однако он не стремился к полному разрушению колонны. Он хотел сохранить основание и, главное, снять вившиеся по всей колонне барельефы, которые были сделаны из переплавленных и переделанных вражеских пушек. Курбе предлагал перевезти эти барельефы на телеге в Дом инвалидов – место последнего упокоения Наполеона I, больницу и дом престарелых для бывших офицеров.

Таков был план. Однако снести сооружение высотой почти 44 метра было непросто. Подготовка заняла несколько недель. 18 апреля – в тот день, когда Генеральный совет Интернационала поручил Карлу Марксу написать брошюру о Парижской коммуне, – Гонкур отправился на Вандомскую площадь, где увидел леса вокруг колонны, которую готовили к разрушению. Площадь, писал он, стала «центром фантастической суматохи и пестроты потрясающих мундиров [Национальной гвардии]». Один гвардеец, как он заметил, походил «на карлика с картины Веласкеса, одетого в военную шинель, из-под которой торчали скрюченные ноги»[366].

Гонкур, который был настолько же консервативен, насколько Курбе радикален, отнесся к этому как к вспышке иконоборчества. По его мнению, тогдашний момент совершенно не располагал к занятиям искусством или его почитанию. «Судя по всему, что я слышу, сотрудники Лувра крайне обеспокоены». «Венера Милосская», продолжал он, была спрятана «глубоко внутри» в префектуре полиции под грудами полицейских досье, потому что Курбе (как он, по его утверждению, слышал) «напал на ее след» и кураторы Лувра «опасаются худшего, если фанатичный поборник современности наложит свою лапу на классический шедевр»[367]. Тут Гонкур, конечно, перегнул палку. Возможно, Курбе и был фанатиком, однако он не стремился уничтожать искусство. Более того, до сих пор до конца неясно, был ли он лично ответственен за решение снести Вандомскую колонну. Конечно, годом ранее он выступал за ее снос. Однако Коммуна издала официальный декрет по предложению Феликса Пиа за четыре дня до того, как Курбе присоединился к комитету Коммуны. Пиа назвал колонну «символом грубой силы и ложной славы, утверждением милитаризма, отрицанием международного права, вечным оскорбительным вызовом победителей побежденным [и] постоянным покушением на один из трех великих принципов республики – братство»[368]. Курбе и сам не смог бы выразить это лучше и все же хотел сохранить те части колонны, которые, по его мнению, обладали художественной ценностью.

Случай Курбе стал классическим примером наивности художника перед лицом разворачивающихся политических реалий, оказавшихся глубже и жестче, чем он сам был готов признать. Вероятно, склонность Гонкура к иным формам наивности (например, он считал, что несправедливость, с коей сталкиваются низшие слои населения Франции, не должна приводить к социальным потрясениям) мешала ему поверить в этот когнитивный диссонанс. «Газеты видят во всем происходящем только один смысл – децентрализацию, – писал он 28 марта, – все дело, мол, в децентрализации. А совершается просто-напросто завоевание Франции рабочими и подчинение дворян, буржуа и крестьян их деспотической власти»[369].

Курбе всегда был противником якобинцев и их по определению жестокой убежденности в том, что цель оправдывает средства. Однако в последующие недели, когда запланированное разрушение Вандомской колонны несколько раз откладывалось, а версальская армия Тьера стала одерживать верх в военном конфликте, именно якобинцы в Коммуне вышли на первый план.

К тому времени стало ясно, что Париж находится под ударом, и поскольку Тьер не желал уступать, Коммуне пришлось защищаться. Гюстав Клюзере – ветеран Гражданской войны в США, которого Мане и Дега ходили слушать в Фоли-Бержер в начале осады, – был назначен главой военных сил Коммуны. По словам его товарища-коммунара Луи Росселя, Клюзере отличали «грубовато-красивое лицо»[370] и резкие, нецивилизованные манеры. Он был опытным солдатом, но хаотичным лидером. По словам секретаря, работавшего под его началом, Клюзере создал вокруг себя атмосферу вечной импровизации и фундаментальной непоследовательности. В результате получилась «неорганизованная толпа, где все командуют, но никто никому не подчиняется».

Клюзере понимал, что кольцо фортов, ранее сдерживавшее пруссаков, теперь станет ключом к обороне Коммуны. Если бы он смог использовать эти форты – неотъемлемые элементы Тьерской оборонительной стены – для сдерживания версальской армии, Коммуна смогла бы добиться урегулирования путем переговоров. Однако Тьер, пытаясь развеять эти надежды, продолжал обстреливать город с запада. В ответ Клюзере разместил батареи, ориентированные в направлении пригородов, у Трокадеро и в Шато-де-ла-Мюэтт. Оба эти места находились недалеко от дома Моризо, и многие из их соседей в Пасси считали, что Клюзере разместил свои батареи там именно для того, чтобы навлечь на них огонь.

Солдаты-коммунары под командованием Клюзере возмущались его попытками навязать централизованную власть. В конце концов, это было именно то, от чего они хотели освободиться. Их принципиальное сопротивление создавало проблемы на поле боя. «Никогда, – сказал Клюзере, когда принял командование, – я не видел ничего, что могло бы сравниться с анархией Национальной гвардии»[371]. Компания там действительно подобралась крайне разношерстная и недисциплинированная. У каждого батальона имелась своя особая форма, а большинство гвардейцев были основательно проспиртованы. И все же они могли быть на удивление эффективны. Когда Гонкур проснулся утром 12 апреля, в среду, он с удивлением увидел, что над фортом Исси все еще развевается красный флаг Коммуны. Он думал, что версальские войска уже взяли форт. «В чем причина этого упорного сопротивления, какого не встретили немцы?» – спрашивает он. И сам же отвечает: в том, что у них была мотивация. Для бойцов-коммунаров классовая принадлежность