Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

властью действовать и кто мог бы разрешить – с помощью мандата или путем переговоров о компромиссе – неизбежные и бесчисленные конфликты. Последователи Прудона (человека, который придумал фразу «собственность – это кража»[351] и первым объявил себя анархистом) численно превосходили в Коммуне последователей Бланки – социалиста, более озабоченного свержением существующего порядка, чем созданием нового общества. Однако оба этих соперничающих лагеря на самом деле представляли собой меньшинство. Хотя Бланки и избрали лидером, этот жест был чисто символическим: он оставался в заключении в Версале как приговоренный к смертной казни за участие в попытке государственного переворота 31 октября. Тьер просто проигнорировал требования о его освобождении. В отсутствие Бланки никто другой не был готов – или не был способен – взять на себя ответственность.

Таким образом, власть в Коммуне оказалась разделена между Центральным комитетом национальной гвардии, сформированным 20 марта и провозгласившем себя «стражем революции», и собственно Коммуной, избранной 26 марта. Принцип местной власти означал, что члены совета Коммуны (все мужчины) были также лидерами своих местных округов. Они передавали решения, принятые на местах, в главный Совет. И все же напряженность между основными идеологическими группировками ощущалась с самого начала. Прудонисты (одним из которых был Курбе) были противниками государств любого рода. Они хотели, чтобы местные округа сохранили свою независимость и функционировали как проводники народной демократии. Якобинцы в совете считали, что из-за усиления местной власти возникнет хаос – особенно теперь, когда Коммуна находилась под сильным давлением извне. Они хотели создать более централизованную структуру.

Все реформы Коммуны проводились в атмосфере ожидания неминуемого нападения. Тьер в Версале собирал силы. Его целью было подавить то, что он расценивал как восстание и попытку Парижа отделиться от остальной Франции. Он знал, что его немецкий соперник в той же мере, что и он сам, сочтет существование Коммуны неприемлемым. Бисмарк не спешил позволять французской армии восстановиться, однако он знал, что Коммуна откажется выполнять условия договора. Поэтому в начале апреля, под давлением Тьера, он согласился освободить 100 000 французских военнопленных. Солдаты возвращались не слишком быстро, и в течение нескольких недель войска Тьера пребывали в беспорядке. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что вернуть Париж будет непросто – в конце концов, именно он руководил строительством городских укреплений. Следовательно, он планировал атаковать, только гарантировав себе успех. Любое действие должно было быть решительным – и жестоким, чтобы больше эти события никогда не повторились.

Тьер назначил своим главнокомандующим Патриса де Мак-Магона, который был ранен, командуя французскими войсками при Седане. Генералами он назначил двух других легитимистов, двух бонапартистов и одного консервативного республиканца. Одновременно он делал все возможное, чтобы поднять моральный дух своих войск, улучшить их оснащение и условия жизни, а также насытить их антикоммунистической пропагандой. Самые популярные газеты изображали парижских радикалов, как писал Джон Мерримен, «отбросами общества, бывшими заключенными, пьяницами, бродягами и ворами, иностранцами, оказавшимися на свободе в результате дьявольских заговоров, организованных Интернационалом, возможно, в сговоре с Германией»[352]. Первые столкновения случились в начале апреля.

Как ни удивительно, но Париж снова был осажден. Оставшиеся жители столкнулись с той же реальностью, от которой только недавно были избавлены: им было отказано в выезде, а поставки продовольствия прекратились. Угроза нападения висела над ними постоянно. Результатом стала удушающая атмосфера паранойи, которой были готовы воспользоваться некоторые лидеры коммунаров – в первую очередь Рауль Риго, новый префект полиции. Всего за десять дней, с 18 по 28 марта, Риго – заядлый читатель книг о Терроре и поклонник современной полицейской тактики – арестовал более четырехсот человек. В Версале Мак-Магон был почти так же безжалостен, выслеживая любого, кого подозревали в предательстве. Казни с обеих сторон стали обычным делом. Каждая из них усиливала ненависть, что становилось еще одной точкой невозврата для другой стороны.

Пьер-Огюст Ренуар, по словам сына, кинорежиссера Жана Ренуара, после установления Коммуны хотел сбежать из Парижа. Его легко могли бы расстрелять, не заручись он помощью Риго. Перед войной Ренуар однажды рисовал на пленэре в Фонтенбло, когда неожиданно столкнулся с Риго, который скрывался от полиции Наполеона III. Риго, работавший в еженедельной газете Рошфора La Marseillaise, был республиканцем. Ренуар помог ему замаскироваться и скрыться в городе. Затем он поговорил с Писсарро, который связался с друзьями Риго, и они помогли организовать его побег из Парижа. Теперь же власть принадлежала Риго, а Ренуар хотел сбежать. Риго был более чем счастлив услужить. Он оформил документы, чтобы обеспечить Ренуару выезд из города, и даже приказал оркестру сыграть «Марсельезу» в его честь.

Предвидя попытку силового захвата Парижа, коммунары возвели баррикады по всему городу. На вершине Монмартра, у Пантеона и Трокадеро установили укрепления, ощетинившиеся пушками. В Трокадеро, одном из западных парижских районов, жили преимущественно богатые, большинство из которых были сторонниками Тьера. Когда в первую неделю апреля Тьер начал обстреливать город с запада, они с ужасом обнаружили, что основной удар приходится именно на их районы.

Создание Коммуны настолько вдохновило Курбе, что он, казалось, не замечал общей ситуации. На протяжении десятилетий он отстаивал те самые идеи, которые сейчас воплощались в жизнь. «Эта революция тем более справедлива, – писал он, – что она исходит от народа. Ее апостолы – рабочие, ее Христос – Прудон»[353]. В глазах Курбе Париж освободился, в то время как остальная страна оставалась «в рабстве». И все же, конечно, верно было обратное, и никакой идеологический пыл не мог изменить того факта, что жители Парижа снова оказались в тюрьмах и под бомбардировками.

Мане, Дега и Моризо по-прежнему симпатизировали Коммуне и беспокоились о ее судьбе. Однако в то же время все они были настроены скептически. Берта отошла от политических убеждений своих родителей: она опасалась надвигающегося конфликта, но искренне сочувствовала радикалам. Мане тем временем находился будто на распутье. Рожденный, как и Берта, в относительно богатой семье, он, как и его братья, был отчужден от своего привилегированного окружения и чувствовал справедливость позиции радикалов. Презирая тиранию, он испытывал сострадание к обездоленным и угнетенным и часто с большим чувством и состраданием рисовал парижскую бедноту. Будучи подростком, он вдохновлялся революцией 1848 года. Как и Курбе, он хотел освободить искусство от консервативной серости, удушающей бюрократии и цензуры. Однако он был не из тех, кто присоединяется к клубам или движениям.

В начале апреля, заинтересовавшись жизнью Коммуны, он решил вернуться в Париж, однако ему сказали, что все въезды и выезды перекрыты. Тогда Мане отправился в путешествие: из Аркашона на север вдоль побережья в Руайан (где он провел два дня), затем в Рошфор (два дня), Ла-Рошель (один день), Нант (два дня), Сен-Назер (два дня) и,