Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

21 марта Сессе собрал всех возможных консерваторов и умеренных, чтобы провести в центре Парижа ответную демонстрацию. На следующий день они прошли маршем от Оперы Гарнье вниз по Рю-де-ла-Пэ (улице Мира) к Вандомской площади, где Сессе, его небольшой отряд и сторонники – в общей сложности около восьмисот человек – собрались у здания штаба Национальной гвардии (возможно, с намерением захватить его). Они держали в руках транспаранты с надписями «Друзья порядка» или «Батальоны порядка» и выкрикивали: «Долой комитет!», «Долой убийц!» и «Да здравствует Национальное собрание!». Однако помимо них там также собралась группа, поддерживающая Коммуну, – в том числе батальон Национальной гвардии. Как раз в тот момент, когда Сессе собирался выступить с речью, раздались выстрелы. Оставалось неясно, кто стрелял и кто был ответственен за ответный залп. Позднее оспорили все, что касалось этого инцидента. Однако в последовавшей давке погибло с десяток человек, в том числе два национальных гвардейца, директор Банка Франции, редактор парижского журнала, молодой американец и виконт. Уже убийство двух генералов, Леконта и Клеман-Тома вызывало возмущение. Теперь же на руках Коммуны было еще больше крови.

Париж, казалось, стоял на пороге открытой гражданской войны. Жители более богатых районов города, включая Пасси, больше не могли быть уверены в том, что «низы» и «сброд» – как они называли коммунаров – будут отброшены более умеренными силами. Даже Виктор Гюго переживал из-за бойни на Вандомской площади и того, что она предвозвещала. В тот же день он уехал из города в Брюссель. При всей своей симпатии к коммунарам он знал, что переворот был незаконным, и не хотел в нем участвовать (позже он описал Коммуну как «замечательное дело, глупо скомпрометированное пятью или шестью негодными главарями»[339]).

В течение следующих нескольких дней Сессе, с теми скудными силами, что еще оставались в его распоряжении, скрывался в Гранд-отеле – оплоте консерваторов в самом сердце захваченного радикалами города. Тибюрс тоже явился туда – однако сначала он пересек пустынный центр города (на каждом шагу ему встречались встревоженные лица, выглядывающие из-за занавешенных окон), чтобы встретиться со своими родителями. Он рассказал им, что был в первых рядах во время состоявшейся накануне стычки на Вандомской площади. «Он сделал все, чтобы стать мишенью, – восхищалась мадам Моризо, – он, должно быть, думает, что уже неуязвим»[340]. Корнели и ее муж считали, что им следует вернуться в Сен-Жермен-ан-Ле, где их ждала Берта, и все же им хотелось быть ближе к Тибюрсу: «Как можно оставить сына в гуще боевых действий?»[341] И хотя как мать она очень беспокоилась о сыне, Корнели гордилась им. Во времена всеобщего позора, когда мужчины повсюду – включая, по ее мнению, Эдуарда и его братьев – вели себя беспомощно, а иногда и бесчестно, Тибюрс проявил твердость характера. «Вот мое представление о том, как мужчины должны вести себя в трудную минуту»[342], – написала она его сестрам.

Тем временем люди Сессе завесили окна в Гранд-отеле и установили снаружи баррикады и пушки. Они были изолированы и уязвимы, и положение их казалось ненадежным. Вечером 22 марта на ужин в Сен-Жермен-ан-Ле приехал семейный врач Моризо, месье Далли, который собирал трупы и ухаживал за ранеными на Вандомской площади. Он был явно потрясен. Берта тоже тревожилась, и особенно – из-за Тибюрса. Эти последние события снова повергли всю семью в состояние страха и неуверенности. Берта призналась в этом Эдме. Слушая господина Далли, она чувствовала, что «осада вернулась ко мне так, как будто никогда не заканчивалась. Последние полгода моя жизнь была ужасным кошмаром, и я удивлена, что у меня хватило сил его вынести»[343].

Люди, пережившие травму или длительные периоды кризиса – которые надолго «застревали в тупике», – часто готовы к серьезным переменам. Их опыт дал им совершенно иное представление о том, что в их жизни действительно важно. В зависимости от того, насколько серьезный ущерб они понесли, и от того, в каких обстоятельствах находились раньше, они бывают готовы заново «переписать свою историю». Именно это случилось и с Бертой Моризо. Пережив четырехмесячную осаду, артиллерийские обстрелы, суровую зиму, тяжелую болезнь и вполне реальную угрозу голодной смерти, она была готова пересмотреть все, в чем состояла ее жизнь. Это не значит, что она внезапно обрела полную ясность мысли. Она все еще была слаба, ее тревоги усилились, а положение по-прежнему оставалось неясным. И все же ее письма того времени звучат впечатляюще спокойно и сдержанно. Она была готова заявить о новой цели, которую поставила перед собой.

То, что 23 марта она написала об этом Эдме, своей единственной настоящей подруге, столь же неудивительно, сколь и трогательно. Первая часть письма Берты посвящалась текущим новостям. В ней не было и намека на то, к какому выводу она пришла. Сен-Жермен-ан-Ле расположен на возвышенности, и во временном убежище Моризо имелась терраса, с которой открывался вид на Сену: здесь река, изгибаясь, поворачивала к форту Мон-Валерьен. Тьер и его версальские войска контролировали форт. Они пытались запугать коммунаров, поэтому пушки гремели, как писала Берта, «целыми днями»[344], – и дым от них был виден с террасы.

Теперь здесь сражались другие силы, и все же как мало на самом деле изменилось с января, когда немцы начали свои бомбардировки! Время от времени до Моризо доходили новости из Парижа, но они были похожи на те струйки дыма – мимолетные, возможно что-то значащие, но, в конце концов, совершенно непонятные. Некоторые люди, приезжавшие из Парижа, сообщали, что его жители голодают. Другие же утверждали, что в городе на удивление спокойно. Если «все бегут», предположила Берта, это означает, что «жизнь там не из приятных»[345]. И все же она ничего не могла знать наверняка. Она узнала, что Пасси, их старый район, остался нетронутым, и надеялась, что судьба дома на улице Бенджамина Франклина сложится благополучно. Однако также она только что узнала, что версальская армия Тьера планирует разбомбить Трокадеро с Мон-Валерьена. По ее словам, этого нельзя было сделать, не причинив ущерба Пасси, поэтому, писала Берта, «мы философски ожидаем исхода всего этого».

Однако Берта хотела рассказать сестре еще кое-что. С Эдмой она могла быть откровенна; их особые отношения это позволяли. И все же любовь Берты к Эдме требовала от нее проявления такта. Она хотела написать о своих мечтах, но не могла этого сделать, не отметив про себя, что до недавнего времени сестра разделяла их с ней. Теперь, вместо того чтобы стать художницей, Эдма была женой и матерью, чьи дни творчества, казалось, прошли. Несмотря на это, Берта не могла не сказать то,