Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

вход в склеп. Рабочие принялись опиливать камень – это было единственное решение, которое пришло им в голову. В течение нескольких часов они трудились, превращая камень в пыль. Достойные люди заполнили незапланированный перерыв мрачными речами; в других частях города происходила революция.

Узнав об изменении положения на Монмартре, в Центральном комитете Национальной гвардии поняли, что у них есть шанс. По приказу комитета национальные гвардейцы с Монмартра и Батиньоля вторглись в центр Парижа и захватили ключевые объекты, включая префектуру полиции, Вандомскую площадь, а к вечеру и Отель-де-Виль. Они не встретили серьезного сопротивления, и в ту же ночь в ратуше впервые собрался Центральный комитет де-факто в качестве правительства. Впоследствии он стал известен как Коммуна.

Грандиозный план Тьера – разоружить и нейтрализовать агитаторов и восстановить порядок в Париже – провалился с треском. У него не осталось иного выбора, кроме как приказать Винуа отступить сначала на Левый берег, а затем до самого Версаля. Он действовал по той же схеме, что и в 1834 году, когда столкнулся со вторым восстанием ткачей, – отступить, сдержать, ослабить, подавить.

В тот день, когда Тьер вывел свои войска из Парижа, Эдуард был в Аркашоне и писал друзьям. «Мне просто необходимо собрать немного наличных, – написал он граверу и художнику Феликсу Бракмону. – Боюсь, эта ужасная война погубит меня на долгие годы»[334]. Еще не подозревая о разворачивающихся в Париже поразительных событиях, он горел желанием вернуться к своей работе художника. Мане хотел представить «Балкон», свою дань уважения Гойе и свою первую картину с изображением Берты, на Международной выставке в Лондоне, поэтому был занят соответствующими организационными формальностями. За неделю до того, когда он еще находился в Бордо, его пригласили в зал, где перед переездом в Версаль собиралось Национальное собрание. «Я даже не думал, – писал он Бракмону, – что Францию могут представлять такие дряхлые старые дураки, не исключая и этого маленького болвана Тьера, который, я надеюсь, однажды упадет замертво посреди речи и избавит нас от своей сморщенной персоны»[335].

Мнение Эдуарда о Тьере разделяли многие. Карл Маркс называл его «чудовищным карликом». Флобер относился к нему с таким же презрением. «Есть ли на свете более торжествующий болван, более гнусная бездарь, более дерьмовый буржуа! – писал он Жорж Санд еще в 1867 году, после речи Тьера против объединения Италии. – Нельзя даже представить себе тошноту, которую вызывает у меня эта старая дипломатическая дыня… Мне он кажется извечным, как сама посредственность. Он меня подавляет»[336].

Новости о событиях 18 марта глубоко встревожили Мане. В очередном письме к Бракмону он высказался с такой политической ясностью, какой не встретишь больше нигде в его переписке. Эта ясность была порождена горьким опытом и глубоким разочарованием. «Мы живем в несчастливой стране», – написал он, а затем выразил свое презрение к «партийным писакам» и «трусливым убийцам» (Леконту и Клеман-Тома). Их действия, как он опасался, «убьют в общественном сознании здравую идею, идею, которая только начала набирать силу, – а именно, что единственным государственным строем, подходящим для честных, мирных, умных людей, является республика, и что только эта форма правления позволит нам, в глазах Европы, подняться из тех ужасающих глубин, до которых мы пали».

Эдуард был парижанином до мозга костей. Однако после окончания осады он достаточно долго пробыл за пределами города, чтобы понять точку зрения остальных своих соотечественников: «Только в провинции можно почувствовать, как сильно она ненавидит Париж. Со стороны Тьера и Национального собрания было большой ошибкой не вернуться в Париж сразу после эвакуации; результатом стали те ужасные беспорядки, которые вызвали отчаяние и отвращение в сердцах всех истинных французов».

Сбросив плохо сидящий военный костюм, который он с такой гордостью носил в первые дни осады, Эдуард, казалось, стремился дистанцироваться от партийной политики и вернуться к своей прежней идентичности как художника: «Какое поощрение искусству со стороны всех этих кровожадных выскочек! – саркастически писал он. – Но в наших несчастьях есть, по крайней мере, одно утешение: мы не политики и не имеем желания быть избранными в депутаты»[337].

Гюстав Курбе, его давний соперник, был иного мнения. Внезапное, непредвиденное создание Коммуны привело его в восторг. Он ждал этого всю свою жизнь. Он почувствовал возможность осуществить свое заветное желание – преобразовать искусство! – и хотел извлечь из этой возможности максимум пользы. В тот самый день, когда на Монмартре казнили двух генералов, а правительственные войска были изгнаны из Парижа, несколько газет, в том числе Le Rappel (которая была основана в 1869 году сыновьями Виктора Гюго Шарлем и Франсуа-Виктором вместе с Полем Мерисом), опубликовали открытое письмо Курбе. В письме, адресованном коллегам-художникам, предлагалось именно то, за что Базиль и его коллеги-импрессионисты агитировали до войны: создание нового, радикально преобразованного Салона, который управлялся бы самими художниками. «Пусть они [художники] сами решают, как они будут выставляться; пусть они назначают комитеты; пусть они получат здание для следующей выставки. Это можно было бы назначить на 15 мая, – написал он, – поскольку крайне важно, чтобы каждый француз немедленно начал помогать спасать страну от этого грандиозного катаклизма».

Прежние режимы, говорилось в письме, «почти уничтожили искусство, оберегая его и тем самым лишая спонтанности». Этот «феодальный подход» продержался так долго, утверждал он, только потому, что его поддерживало «деспотическое правительство». Он потерпел неудачу. Его результатом стало «не что иное, как аристократическое и теократическое искусство, прямо противоположное современным тенденциям, отвечающим нашим потребностям». Каковы были эти потребности? Как писал Курбе, они нашли свое выражение в философии, показавшей, что «человек проявляет свою индивидуальность и свою нравственную и физическую независимость». Правительство было его врагом: «Несомненно, что правительство не должно играть ведущую роль в общественных делах». Между тем Курбе настаивал на том, что искусство не должно «отставать от революции, которая сейчас происходит во Франции»[338].

Но собиралась ли Франция и впрямь остаться республикой, которая ценит «нравственную и физическую независимость» своих граждан и художников? Реалистам это, наверное, казалось маловероятным. Однако Курбе, хотя и был отцом реализма в искусстве, не был реалистом в политике. Он, казалось, игнорировал раскол среди коммунаров и решимость их версальских противников вернуть контроль над Парижем.

Началась реакция. В Версале правительство Тьера выпускало прокламации, в которых слово «республика» демонстративно отсутствовало. Бо́льшая часть парижской Национальной гвардии только что совершила государственный переворот, но Тьер, отказываясь уступить контроль над столицей, назначил консерватора Жана-Мари Сессе командовать гвардией – или, по крайней мере, той ее частью, которая не участвовала в восстании. Назначение было намеренно провокационным. И все же Сессе остался в городе, собирая бонапартистов, роялистов и всех тех, кто желал провала переворота. Одним из членов его штаба был молодой